сражениях кораблей и дальних странствиях. Его мысли вернулись к его собственному путешествию из Кантона, и он переосмыслил эти воспоминания в контексте романа, представил себя сражающимся с пиратами, строящим плоты, получающим медали за храбрость и отвагу...
Дверь со скрипом открылась.
— Что ты делаешь? — спросил профессор Ловелл.
Робин поднял голову. Его мысленный образ Королевского флота, плывущего по бурным водам, был настолько ярким, что ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где он находится.
— Робин, — повторил профессор Ловелл, — что ты делаешь?
Внезапно в библиотеке стало очень холодно; золотой полдень потемнел. Робин проследил за взглядом профессора Ловелла и увидел тикающие часы над дверью. Он совсем забыл о времени. Но эти стрелки не могли быть правильными, не могло быть и трех часов с тех пор, как он сел читать.
— Извините, — сказал он, все еще пребывая в некотором оцепенении. Он чувствовал себя путешественником издалека, вынырнувшим из Индийского океана и попавшим в этот тусклый, прохладный кабинет. — Я не... я потерял счет времени.
Он не мог прочитать выражение лица профессора Ловелла. Это пугало его. Эта непостижимая стена, эта нечеловеческая пустота была бесконечно более пугающей, чем ярость.
— Мистер Честер находится внизу уже больше часа, — сказал профессор Ловелл. — Я бы не заставил его ждать и десяти минут, но я только что пришел в дом.
У Робина все внутри перевернулось от чувства вины.
— Мне очень жаль, сэр...
— Что ты читаешь? — прервал профессор Ловелл.
Робин на мгновение замешкался, затем протянул книгу «The King's Own».*
— Книга, которую вы мне купили, сэр — там идет большая битва, я просто хотел посмотреть, что...
— Ты думаешь, имеет значение, о чем эта проклятая книга?
В последующие годы, когда Робин вспоминал это, он был потрясен тем, как нагло он поступил в следующий раз. Должно быть, он был в панике, потому что, оглядываясь назад, было абсурдно глупо, как он просто закрыл книгу Марриэта и направился к двери, как будто он мог просто поторопиться на урок, как будто проступок такого масштаба можно так легко забыть.
Когда он уже подходил к двери, профессор Ловелл отвел руку назад и сильно ударил костяшками пальцев по левой щеке Робина.
Сила удара повалила его на пол. Он почувствовал не столько боль, сколько шок; в висках еще не было больно — это пришло позже, когда прошло несколько секунд и кровь начала приливать к голове.
Профессор Ловелл еще не закончил. Когда оцепеневший Робин поднялся на колени, профессор достал кочергу из камина и с размаху ударил ею по диагонали в правую часть туловища Робина. Затем он опустил ее снова. И еще раз.
Робин испугался бы больше, если бы когда-нибудь заподозрил профессора Ловелла в жестокости, но это избиение было настолько неожиданным, настолько совершенно не в его духе, что казалось сюрреалистичным, как ничто другое. Ему не пришло в голову умолять, плакать или даже кричать. Даже когда кочерга треснула о его ребра в восьмой, девятый, десятый раз — даже когда он почувствовал вкус крови на зубах — все, что он чувствовал, это глубокое недоумение от того, что это вообще происходит. Это казалось абсурдным. Казалось, он попал в сон.
Профессор Ловелл тоже не был похож на человека, охваченного яростью. Он не кричал, глаза его не были дикими, щеки даже не покраснели. Казалось, он просто каждым сильным и обдуманным ударом пытается причинить максимальную боль при минимальном риске необратимой травмы. Он не бил по голове Робина, не прикладывал столько силы, чтобы у Робина треснули ребра. Нет; он лишь нанес синяки, которые можно было легко скрыть и которые со временем полностью заживут.
Он прекрасно знал, что делает. Казалось, он уже делал это раньше.
После двенадцати ударов все прекратилось. С таким же спокойствием и точностью профессор Ловелл вернул кочергу на камин, отошел и сел за стол, молча наблюдая за Робином, пока мальчик поднимался на колени и, как мог, вытирал кровь с лица.
После очень долгого молчания он заговорил:
— Когда я привез тебя из Кантона, я ясно выразил свои ожидания.
В горле Робина наконец-то застыл всхлип, задыхающаяся, запоздалая эмоциональная реакция, но он проглотил его. Ему было страшно представить, что сделает профессор Ловелл, если он поднимет шум.
— Вставай, — холодно сказал профессор Ловелл. — Сядь.
Автоматически Робин повиновался. Один из его коренных зубов расшатался. Он пощупал его и поморщился, когда на язык попала свежая соленая струйка крови.
— Посмотри на меня, — сказал профессор Ловелл.
Робин поднял глаза.
— Ну, это одна хорошая черта в тебе, — сказал профессор Ловелл. — Когда тебя бьют, ты не плачешь.
У Робина зачесался нос. Слезы грозили вырваться наружу, и он напрягся, чтобы сдержать их. Ему показалось, что в висках застучало. Боль настолько одолела его, что он не мог дышать, и все же казалось, что самое главное — не показать ни намека на страдания. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким жалким. Он хотел умереть.
— Я не потерплю лени под этой крышей, — сказал профессор Ловелл. — Перевод — нелегкое занятие, Робин. Он требует сосредоточенности. Дисциплины. Ты и так в невыгодном положении из-за отсутствия раннего образования по латыни и греческому, и у тебя всего шесть лет, чтобы наверстать разницу до поступления в Оксфорд. Тебе нельзя лениться. Нельзя тратить время на дневные грезы.
Он вздохнул.
— Я надеялся, основываясь на отчетах мисс Слейт, что ты вырос прилежным и трудолюбивым мальчиком. Теперь я вижу, что ошибался. Лень и обман — обычные черты вашего рода. Вот почему Китай остается ленивой и отсталой страной, в то время как ее соседи рвутся к прогрессу. Вы по своей природе глупы, слабоумны и не склонны к упорному труду. Ты должен противостоять этим чертам, Робин. Ты должен научиться преодолевать загрязнение своей крови. Я поставил на твою способность к этому большую ставку. Докажи мне, что это того стоило, или купи себе дорогу обратно в Кантон. — Он наклонил голову. — Ты хочешь вернуться в Кантон?
Робин сглотнул.
— Нет.
Он говорил серьезно. Даже после этого, даже после всех страданий, выпавших на его долю, он не мог представить себе альтернативного будущего. Кантон означал бедность, ничтожность и невежество. Кантон означал чуму. Кантон означал отсутствие книг. Лондон означал все материальные удобства, о которых он мог просить. Лондон означал когда-нибудь Оксфорд.
—
