— Ладно, потом, — мотнул головой Эртхиа, и принялся подкручивать колки костяным ключом. Перебрал лады, подумал.
— Я никогда еще не пел ее.
И вольной рукой ударил по струнам.
Что от тебя осталось,похитивший мое сердце?Высокий огонь взвихрился,как полы плаща путника,так внезапно повернувшего вспять.Где я тебя увижу?Возлюбленный пламени,где бы оно ни пылало,в пламени ты пылаешь,похитивший мое сердце,напоивший его огнем.Пламени всплеск,шелк золотой, сиянье —вот где тебя я увижу.Что от тебя осталось,если так огонь ревнив,и после его объятийникто тебя не видел,и не знают, какой дорогой ушел ты,и какой вернешься,так что некому вследмахнуть рукою.Где мне искать тебя,у каких ворот встречать,в сторону какую посылать гонцов…
В середине песни от стены отделилась тень, и Дэнеш, в сером, неприметно-сером теней и лазутчиков, приблизился и сел позади Эртхиа, не спугнув песни ни движением, ни звуком.
Их стало теперь трое, и все трое жадно и терпеливо дослушали, пока растает последний отголосок, и только потом Эртхиа опустил дарну на колени и обратил к Акамие вопросительный взгляд.
Акамие прерывисто вздохнул.
— Каких слов ты ждешь? — и покачал головой. — Нет таких слов. Если бы он это слышал! Он бы вернулся. С той стороны мира вернулся бы. Спроси Дэнеша, — и указал взглядом за спину Эртхиа.
Дэнеш кивнул. Эртхиа, обернувшись, увидел его и вскочил.
— Ты?!
Они обнялись.
— Что же Акамие тебя прятал? Или ты сам прятался, лазутчик? Почему не показался мне раньше?
— Меня здесь и не было, — улыбнулся Дэнеш. — Я только что приехал. Сразу следом за тобой. Я по твоим следам ехал.
— По следам? Ах, да, Руш ведь!
— И Веселого я узнал.
— Но ты больше года не видел ни их, ни их следов.
— Ты вот меня тоже давно не видел, но ведь узнал же. Никакой разницы.
— Никакой ему разницы! Откуда же ты ехал?
— Через Суву, — уклончиво ответил Дэнеш.
Акамие, сидевший неподвижно, с опущенным взором, вскинулся при этих словах.
— А, — надулся Эртхиа, — лазутчиков не спрашивают, куда и откуда.
— Эртхиа, ты и сам сегодня скрытен, — сказал Акамие. — Что за путь ты выбрал? Аттан от нас к западу, а Сува к востоку.
Эртхиа махнул рукой, уселся на ковер, погладил дарну.
— Да что тебе? Так… захотелось. Я там и песню сложил. Тебе жаль, что я без твоего позволения по Хайру гуляю?
— Эртхиа, — нахмурился Акамие, — ты ведь не для того ехал из Аттана, чтобы песню сложить. И сюда — не для того, чтобы меня обидеть. Ты скажешь, зачем приехал и почему через Суву? Если не хочешь, я не буду спрашивать, но скажи это вслух. Как я могу догадаться?
— Погоди, дай я по порядку. Ехал я… Днем было тепло, а ночью сам знаешь, как оно в горах — да и не спалось мне… Замок так и стоит пустой. Ворота незакрыты. Лисы уже кости растащили. Не хотел я там ночевать, попытался найти пещерку, где мы от грозы прятались, помнишь?
— Помню. Полдня пути от замка.
— Куда там! Заблудился, еле выбрался. Думал уже, пропал. Руш с Веселым вывели. Обратно к замку. Что ж я, ночных духов испугаюсь? Ты ведь там жил.
— Я же не один. Со мной Айели был. И стража.
— Ну а я сам себе стража, а вместо Айели при мне дарна. Чего бояться? Я во дворе костер развел. Хорошо. Звезды с неба глядят, кони дышат, цикада безумная заливается…А на душе черным-черно. Чтобы хоть о чем угодно другом думать, я стал вспоминать твой рассказ об ан-Араване. И цикада эта… Слушал я ее, слушал — и не стерпел. Взял дарну. Только я не играл и не пел — пальцы озябли, да и так как-то… Будто кто-то слушает и только и ждет, чтобы я запел. Да и слова не сразу сложились. Странно… Вот я знаю, что песня есть, точно есть. А она еще не вся. Ну, не знаю, как объяснить. А тут еще — знаешь, там же неподалеку, говорят, ашананшеди селятся, а их селения ночные духи охраняют. И эти духи по ночам поют, а ты не смейся, Дэнеш, мне знающий человек говорил, а если что соврал, так я за чужую ложь не отвечаю…
— Знающий человек? — тихо переспросил Дэнеш.
Эртхиа дернул плечом.
— И они пели. А я уж не стал. Так до утра их и слушал. Голоса у них дивные: то как дудка деревянная, то совсем человеческие. А утром проснулся и знакомой дорогой — в Аз-Захру. И пока ехал, песня во мне все вилась, вилась. И свилась. Вот только я в Аз-Захру, вот только ворота проехал, чувствую — все. Вся она, как есть, во мне, ни словечка не упустил, так не растерять бы! Я Веселого каблуками — и к тебе.
— Эртхиа…
Царь Аттанский дернулся, прижал дарну к животу. Акамие наклонился, дотянулся до него, коснулся колена.
— Ты скажешь, почему ехал через Суву?
Эртхиа поднял на него затравленный взгляд.
— Скажу. Если ты сам еще не понял, я скажу.
— Он понял, — шепотом сказал Дэнеш. Тогда и Акамие понял и испугался.
— Но ведь тебе Сирин предсказал, что ты с ним больше не встретишься? — также шепотом напомнил он.
— А! — стукнул по ковру Эртхиа. — Предсказал! И еще раз предсказал. И пусть предсказывает, если это его дело. А мое дело, если что не по мне, сделать так, чтобы было по мне. На то я и мужчина. По крайней мере, попытаться. Ты пойми…
И тут Эртхиа выложил все что знал и все что случилось с ним — ровно до той минуты, как ступил на висячую тропу.
— Я и не думал туда ехать. Я только к Аэши… А там дым и пепел. Куда же мне еще было? Дэнеш, как ашананшеди узнают про мор?
— Трава по-другому пахнет.
— Не знаю… когда я ехал, мне все дымом пахло.
Эртхиа спрятал лицо за рукавом и оттуда глухо и неровно продолжал:
— Старик, Сирин этот твой, сказал, все умрут. Все. А я еду искать, где у Судьбы в стене лазейка… Он обещал…
— Что обещал? — комкая в пальцах рукава, спросил Акамие.
Эртхиа, как разбуженный, уставился на него пустыми глазами. Кашлянул, держась за горло. Акамие отвернулся.
— Ну, не можешь, не говори. Так бывает.
— Что бывает? — захрипел Эртхиа. — У меня жены умрут, дети умрут! Атхи умрет… Останутся только Ханис и Ханнар. И… — тут Эртхиа прикусил язык. Про Ханиса-маленького, чей он сын, и так трое знают, не считая самого Эртхиа, ну и хватит. — А я еду! — он рубанул воздух рукой. — Сам не знаю, куда и зачем. Не знаю, клянусь моей удачей, не знаю. Не только тебе объяснить не могу, но и сам не знаю. И поеду, потому что, если останусь, то все решено уже, а если…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
