ГЛАВА 8
Монфор Лямори, Северная Франция, апрель 1209 г.
Глаза Симона де Монфора заслезились на холодном апрельском ветру, когда он бросил взгляд на темные створки кованых ворот, со скрипом раскрывавшихся перед ним. Позади был тридцатимильный переход от Парижа. Погода стояла отвратительная. Конечно же, он устал, но сейчас Монфор мало обращал внимание на физическое недомогание. Слишком потрясли его известия, которые он привез из столицы. Проскакав на залитый светом факелов двор, он слез с коня. Сонные конюшие повели в стойла измученных лошадей. Сорвав перчатки и отстегнув кирасу, Симон прошел в главную залу замка, с удовольствием ощущая под ногами твердую почву. Телохранитель Жифар, держа сосновый факел, провел господина в женскую половину, находившуюся на втором этаже. Юный паж, замыкавший процессию, нес оружие рыцаря. Ножны меча позвякивали о стальные поножи, а каблуки сапог гулко стучали о каменные ступени. Женщина прижалась к арочному проему, пропуская их вперед. Ее белая рубаха отливала желтизной в свете шипящих факелов.
Симон узнал горничную своей супруги Элиз.
— Госпожа Алаи не спит?
— Еще не ложилась, мой господин. Она послала меня за горячим вином.
Симон чувствовал, что женщина нервничает. Она дрожала, словно птичка, попавшая в когти кота. Он отпустил ее с презрительно безразличным видом и вошел в покои. Волосы жены сверкали в тусклом мерцании свечей. Судя по всему она только что привела их в порядок.
— Я рада наконец-таки видеть вас дома, мой господин, — промолвила жена как всегда сдержанным тоном, склонив гордую голову. Симон, ущипнув ее за подбородок, заглянул ей в лицо. Подернутые поволокой светлые глаза, острый нос, прекрасные щеки, сдержанный рот. Просто прекрасно натренированный дивный сокол, послушно сидящий на его перчатке.
— Я прибыл ненадолго, — бросил Симон, отпуская жену и уже обращаясь к оруженосцам: — Снимите с меня доспехи! Отнесите их в оружейную к Жильберу и отправляйтесь спать.
Алан посмотрела на него сквозь густые ресницы, однако, так и ничего не сказав, стала зажигать в покоях свечи, не забыв подбросить в камин хвороста. Оруженосцы, водрузив тяжелые доспехи на деревянный шест, покинули комнату. Пока они раздевали его до шитой золотом фламандской рубахи и простых льняных порт, рыцарь нетерпеливо переступал с ноги на ногу, словно бьющий копытом конь. Даже без доспехов Симон представал силачом внушительного вида. Он был высок и мускулист, ни капли жира, ни морщинки не было на его всегда подтянутом теле. Его лицо, жесткое и бескомпромиссное, отражало внутреннюю суть. Тронутые сединой волосы были аккуратно подстрижены. Он терпеть не мог модных придворных нарядов, дорогих замысловатых побрякушек и заморских благовоний. Хмурые брови были черны как смоль и выгодно оттеняли глаза, зеленые, как зимнее море.
Элиз вернулась в покои с флягой горячего вина и, передав ее Алаи, поспешила выйти. Симон не любил посторонних в своих палатах. Здесь он мог сбросить с себя все накопившиеся тяготы, расслабиться подобно снявшему тугой ремень воину. Слуги знали об этом и старались не тревожить его попусту.
Алаи поднесла мужу кубок. Он принял его, ощущая руками тепло напитка, вдыхая ноздрями невероятный, божественный аромат. Слегка пригубив вино, он отставил его в сторону. Зная, что теперь их никто не видит, Симон крепко прижал Алаи к себе и, страстно поцеловав, стал спешно развязывать тесемки на ее рубахе.
Симон был прирожденным воином, решительным, быстрым и скорым на расправу. Жалость была ему несвойственна, неважно, будь то война с неверными в Египте, уничтожение разбойников в пределах своих владений или утоление физических потребностей своего тела после нескольких недель воздержания в Париже. Он был способен на самоотверженность, но смотрел на свое тело лишь как на машину. Порой ее надо было смазывать и давать ей отдыхать, чтобы и впредь она могла эффективно работать.
— Что ты имел в виду, когда сказал ненадолго? — приподнявшись на локотке, над ним склонилась Алаи. В ее широко открытых глазах читалось удивление. Симон снисходительно улыбнулся.
— Будь добра, наполни мне еще раз кубок, — положив под голову руки, он восхищался длиной ее ног, когда она встала с постели, чтобы выполнить его указание. — Меня пригласили возглавить крестовый поход против катаров.
Задрожав, она стала шевелить кочергой горевшие в камине поленья. Алаи стояла сейчас к нему спиной, и он не видел выражение ее лица, но рука жены на мгновение остановилась, а голос дрогнул:
— И кто же тебя пригласил?
— Арно Амальрик, аббат из Сито.
— Разве он не является папским легатом в Лангедоке?!
— С тех самых пор, как Пьер де Кастельно принял удар копья наемного убийцы, — ответил Симон. — Мы с ним прекрасно ладим, ни на миг не забывая о том, что он священник, а я солдат.
Алаи окунула раскалившуюся кочергу в вино и подала дымящийся благоуханный кубок мужу.
— А в чем дело? — в голосе Симона чувствовалась угроза.
— А ни в чем, — отрезала Алаи. — Ты просто меня удивил, вот и все. Разве нет более достойных, чтобы возглавить поход?
— Ты хочешь сказать, среди достойного дворянства? Оставь скользкие слова и двусмысленности дипломатам. — Он испытующе посмотрел на нее, после чего поднес к губам кубок. — Так или иначе, это отнюдь не большая честь, а скорее нож в спину. Наивные бургундцы думают, что их ожидает приятная прогулка во главе многочисленных отрядов с целью похвастаться друг перед дружкой изготовленными для праздничных турниров доспехами. А вот когда дело дойдет до развертывания шатров под проливным дождем, обезлюдевших от эпидемии черной оспы городов, когда их будут заживо сжирать тучи комаров в зловонных болотах, вот тогда все эти славные рыцари подожмут хвост и разбегутся по своим теплым замкам.
— Но я уверена, что и тебя подобная жизнь не прельщает, — промолвила Алаи, накинув на плечи халат с изображением пиренейской рыси.
— Само собой, но я люблю, когда опасность бросает мне вызов. К тому же я вынослив, как бык. — Он вновь приложился к кубку. — Проще говоря, я создан для войны, а они нет. Все они великие господа, которые никак не поделят меж собою власть. — Он повертел кубок в руке. — Армия собирается к середине лета в Лионе. Бургундия дает пятьсот рыцарей, столько же Невер. Отряды Сен-Поля и Булони не менее многочисленны. — Опорожнив кубок, он поставил его на ночной столик. — В начале крестового похода тысячи всегда махают оружием и произносят красивые слова, но мне-то известно, что в их рядах уже через пару месяцев останется не менее десятой части.
