Читаем без скачивания Последний орк - Сильвана Мари

Когда сражение казалось проигранным, наемники удирали — официально это называлось отступлением, и бегство не наказывалось при условии, что за ним следовала контратака и победа. Принцип был прост: сбежавший солдат остается жив и, следовательно, может сражаться дальше. Когда наемник погибал на поле боя, его там и оставляли. Его боевые товарищи, если в тот момент они не отступали, не нападали, не бежали и не сквернословили из-за скудного рациона или невыплаченных денег, могли порой выкопать павшему могилу, установив на ней что-либо в память о нем. Если у него были жена и дети, то иногда товарищи могли сохранить для них какие-то вещи погибшего, но теоретически наемникам запрещалось иметь семью. Наемники не могли жениться. И не только потому, что тогда они бы слишком беспокоились о том, как бы не подохнуть. Просто таким, как они, лучше совсем не жениться.

Чтобы попасть в кавалерию, нужен был конь, так что сначала приходилось вербоваться в пехоту.

Брали всех желающих, всех, чье мнение о собственном праве на выживание было настолько низким, что он желал быть завербованным. Никто не спрашивал о происхождении, имени или возможных проступках в прошлой жизни солдата. Платили пятнадцать медяков и один сребреник каждые три месяца; бывало, что содержание выплачивали не вовремя, бывало, что выплачивали лишь частично, бывало, что вообще ничего не выплачивали, но бывало, что выплачивали все, да еще и в положенное время. Плату за первый год выдавали вперед, чтобы было на что приобрести кирасу, меч, латные наголенники, шлем, хотя бы один стилет, арбалет и лук. Стрелы учились делать сами, для экономии. Ведь насколько бы низкосортной, разномастной и потрепанной ни была экипировка, платы за год чаще всего не хватало на покрытие всех расходов. Выплата процентов по займам была одним из постоянных кошмаров, преследовавших наемников по ночам наряду с арбалетами орков и засадами разбойников.

Насколько понял Ранкстрайл, основой выживания принадлежавших к легкой пехоте была надежда — надежда, что тебя не убьют и что тебе заплатят. Надежда, что паек будет не слишком маленький и не слишком гнилой. Надежда, что стрелы собственного изготовления не сломаются, не изменят вдруг направление, не окажутся слишком тонкими у острия и смогут остановить бандитов и орков до того, как те успеют метнуть свои проклятые дротики с наконечниками из железа или стали, сделанные настоящими кузнецами и выпущенные из настоящих арбалетов, сделанных настоящими военными мастерами.

Срок найма определялся в пятнадцать лет. Если до истечения этого срока кто-то пытался смыться, наказанием была виселица. Тем, кто дезертировал в первый год, то есть в период службы, который уже был оплачен, тоже грозила смерть, но более изощренная. Аналогичное наказание, но после длительных и мудреных формальных процедур, назначалось за систематическое нарушение дисциплины, за «отступление» с последующим поражением и за мятеж или, упаси бог, восстание.

Меньшие проступки грозили более легким наказанием — от хлыста до нанесения физических увечий. Почти никому не удавалось дотянуть до пятого года с изначальным количеством зубов и пальцев. Из пятнадцати палачей, числившихся на постоянной службе в городе Далигаре, трое занимались исключительно наемниками.

В свою последнюю ночь дома Ранкстрайлу не удалось выспаться — ему снились волчьи пасти во мгле. Он проснулся спозаранку, задолго до рассвета, уловил в темноте запахи родных, и его захлестнула грусть оттого, что он уходил. Неумело обрезав рукава рубахи, он получил достаточно большой лоскут полотна, на котором смог накарябать угольком пару слов о своих намерениях. Вспышка умела читать и объяснила бы все отцу с братом.

Ранкстрайл покинул Варил, когда на горизонте забрезжила заря. Легкий туман обволакивал весь мир, создавая ощущение, будто все это происходит с ним во сне. Когда солнце взошло высоко и туман рассеялся, паренек обернулся и посмотрел на свой устремленный вверх великолепный город. Вода рисовых полей была сплошь покрыта нежной зеленью молодого риса — казалось, Варил окружало множество огромных мягких зеленых ковров.

Какое-то тоскливое чувство сжало сердце Ранкстрайла, чувство, которое он не мог определить. Оставить отца, Вспышку, Борстрила. Эта необходимость свинцовой тяжестью опустилась на его плечи. И потом, кому еще, кроме Вспышки, он смог бы рассказать все, что было у него на душе? Да и Борстрил — он только начал говорить, и Ранкстрайлу нравилось его слушать. Первым словом Борстрила тоже было «Айл».

Его сестра отлично стреляла из лука, но она не могла жить охотой. Вспышке ничего не стоило подстрелить жирную цаплю, но если бы ее сцапали егеря, то пришлось бы познакомиться с плетью. И потом, ей было всего десять лет, и она была девчонкой. Девчонки нежнее пацанов, и вообще, девчонки — это девчонки, не годилось им быть пойманными и высеченными плетьми.

Как и Ранкстрайл, Вспышка умела писать: он добился того, чтобы Свихнувшийся Писарь учил и ее, используя в качестве школьной доски дорожную пыль; но он не был уверен, что в его отсутствие сестра будет продолжать обучение.

Тем не менее волшебное слово «деньги» заслоняло все — оно притягивало, как огонь влечет мотылька. Каждый раз, когда Ранкстрайл почти решал бросить все и вернуться (что случалось довольно часто), слово «деньги» придавало ему сил и мужества. Оно означало, что можно жить по правилам, не нарушая закон, кроме, может быть, того правила, что дети должны сидеть дома и ни за кого не сражаться.

С этими деньгами его отец мог бы иметь в своем распоряжении законно купленную еду и понемногу расплачиваться с аптекарем.

Дорога заняла три дня. То и дело он поворачивался и шел обратно, к Варилу, потом снова менял решение и направлялся в сторону Далигара. Да, он нуждался в деньгах, но в то же время прекрасно понимал, на какое безумие он идет. Ранкстрайл останавливался поохотиться, поискать воды, подумать, посмотреть на облака в постоянном ожидании, что отец или Вспышка вдруг покажутся на горизонте — сначала неразборчивыми точками на дороге, потом и во весь свой рост, крича и ругаясь, что он дурак или сумасшедший, что он не знает, на что идет. Они осыпали бы его ругательствами, он расплакался бы, потом они бы обнялись и все вместе вернулись домой.

Но на проклятой дороге никто не показывался.

В конце концов через три дня он пришел в Далигар. Город оказался небольшим, озлобленным, втиснутым в разветвление реки Догон, которая окружала его огромным рвом. Если Варил, старинную столицу первой рунической династии, с ее дворцами и стенами из белого мрамора, называли Городом-Журавлем, возвышавшимся над рисовыми полями и миндальными садами, то Далигар, признанный столицей Мира Людей, был Городом-Дикобразом.

Этот город цвета обожженного кирпича, пыльный, неприветливый и угрюмый, располагался в тени Черных гор. Его окружали низкие крепкие стены, усеянные заостренными кольями. Город стоял на острове между двумя рукавами реки Догон, через которые были перекинуты два подъемных моста. На них было полно стражников, словно здесь всегда шла война. В отличие от Варила, куда можно было спокойно входить и так же спокойно оттуда выходить, Далигар охранялся лучше, чем ларец, набитый золотом, хоть золота, казалось, в нем давно уже не было. Тот, кто имел честь обитать в городе, не мог из него выйти, а тот, кто желал войти, должен был иметь на то серьезную причину с весомыми доказательствами.

Кроме предстоявших трудностей суровой жизни наемника (если он вообще их переживет), кроме боли расставания с родными, которая терзала Ранкстрайла, как открытая рана, его настораживало еще и другое опасение, более мрачное и едва уловимое: что его будущий хозяин все-таки не являлся образцом глубокой мудрости и беспристрастной справедливости. Но так как непрерывный кашель отца и неоплаченный счет аптекаря не оставляли юноше выбора, волей-неволей он пошел в наемники, однако решил не терять бдительности. Ранкстрайл продавал Судье свою силу, но не душу.

Он прибыл в Город-Дикобраз ослепительным, уже почти летним утром.

Широкие полосы аккуратно засеянного пшена и ячменя чередовались с растрепанными полями подсолнухов. На солнце сверкали пока еще зеленые и мелкие пшеничные колосья, обрамленные красными венчиками бесчисленных маков. Над пшеницей летали наперегонки с ветром ласточки, прерывая эту веселую игру лишь охотой на многочисленных насекомых. Ранкстрайл решил считать свет этого утра и стремительный полет ласточек добрым предзнаменованием. Под лучами солнца красные кирпичи городских стен принимали золотистый оттенок.

В Далигаре царил почти такой же переполох, как десять лет назад, когда в город заявился ужасный Эльф. На уме и на языке у всех были Черные разбойники, которые громили и жгли южные земли. Промышлявшие сначала малыми бандами, теперь они превратились в настоящую армию. Черные разбойники не были орками, но зверства их росли из года в год: как часто случается, жестокость превратилась в азартную игру, соревнование, в котором каждый командир, словно соперник на турнире, старался отличиться перед другими.