К тому времени, как они свернули к своему новому дому, день уже клонился к вечеру. На улице стайка ребятишек гоняла в кикбол, и, когда Салли, выйдя из машины, помахала им рукой, все до единого помахали ей в ответ. По газону перед домом, пощипывая травку, скакала малиновка; на улице там и сям зажигался свет, люди накрывали на стол, готовясь к обеду. В тихом воздухе поплыли запахи жаркого, куриного рагу, запеканки по-итальянски. Девочки, чумазые от пыли и слез, заснули на заднем сиденье. По дороге Салли покупала им то мороженое в вафельных рожках, то леденцы на палочке, часами плела им истории, два раза останавливалась у игрушечных магазинов. И все же пройдет не один год, пока она заслужит у них прощенье. Они подняли Салли на смех, когда она обнесла газон низенькой белой оградой. Антония просила, чтобы стены в комнате ей выкрасили в черный цвет, Кайли выпрашивала разрешение завести себе черного котеночка. И в том, и в другом было отказано. Спальню Антонии покрасили в желтый цвет, Кайли купили золотую рыбку по имени Лучик, но это не значит, что девочки забыли, где их родные места, и перестали по ним скучать.
Каждое лето, в августе, они ездили к теткам. Каждый раз, затаив дыхание, ждали, когда за поворотом на улицу Магнолий покажется большой старый дом с черной оградой и с окнами впрозелень. Тетушки неизменно пекли к их приезду шоколадный торт, пропитанный ромом, и задаривали Антонию и Кайли подарками. О том, чтобы соблюдать часы отхода ко сну или разумную диету, понятно, не могло быть и речи. Никаких правил — не разрисовывать, к примеру, обои на стене или не наливать ванну дополна, когда горячая пенная вода хлещет через край, заливая сквозь потолок гостиную, — не существовало. С каждым приездом девочки становились все выше ростом — это подтверждалось тем, что тетушки с каждым разом казались им все ниже, — и каждый год точно с цепи срывались: пускались в пляс на грядках с зеленью, сражались перед домом в софтбол и ложились спать за полночь. Питались чуть ли не по целым неделям одними «сникерсами» да «марсами», пока не схватит живот, и тогда, наконец, требовали себе салатика или кружку молочка.
Салли во время этих августовских каникул стремилась вытаскивать дочерей из дому хотя бы на полдня. Возила и на целый день — купаться на пляже острова Плам-Айленд, кататься в Бостоне на знаменитых лебяжьих ладьях, совершать на парусной лодке, взятой напрокат, прогулки по голубому заливу Глостера. Но девочки всегда просились обратно, к теткам. Дулись и отравляли Салли существование, пока она не сдавалась. Хотя не дурное настроение детей понуждало ее поворачивать к дому, а то, что они в чем-то заодно. Это было до того непривычно и так отрадно наблюдать, что у Салли язык не поворачивался сказать «нет».
Салли, вообще-то говоря, ждала, что Антония будет старшей сестрой того же образца, что и она сама, однако Антонии подобная роль была совершенно не по нраву. Антония ни за кого не чувствовала ответственности и ни с кем не собиралась нянчиться. С самого начала она дразнила Кайли немилосердно и одним взглядом умела довести сестренку до слез. Только в доме у тетушек между ними возникало согласие и даже нечто похожее на дружбу. Здесь, где все, кроме отполированного до блеска дерева, было обшарпанным и ветхим, девочки подолгу проводили время вместе. Вместе ходили рвать лаванду, устраивали пикники в тенистых уголках сада. Засиживались допоздна в прохладной гостиной или же, растянувшись на верхней площадке, разлинованной лимонными полосками солнца, до одурения резались в кункен или в пачиси.
Возможно, их сближению способствовало то, что здесь они жили в одной комнате, на чердаке, а может быть, девочкам просто выбирать было не из кого, поскольку здешние дети все еще перебегали на другую сторону, проходя мимо Оуэнсова дома. Как бы то ни было, Салли радовалась от души, видя, как ее дочери, почти соприкасаясь головами, решают за кухонным столом ребус или сочиняют открытку, которая настигнет Джиллиан по новому адресу где-нибудь в Айове или Нью-Мексико. Пройдет короткое время, и они будут вновь готовы вцепиться друг в друга из-за какой-нибудь вожделенной мелочи или очередной пакости, учиненной Антонией, — то кузнечика подсунет под детское одеяльце, с которым Кайли не расставалась лет до двенадцати, то насыплет ей в туфли песку и камешков. Так что на эту единственную неделю в августе девочкам предоставлялась полная свобода, хоть Салли и знала, что это не пойдет им на пользу.
Каждый год, по мере того как тянулись каникулы, девочки спали утром все дольше и вставали с синяками под глазами. Начинали жаловаться на жару, когда нет сил даже добрести до аптечного магазина за пломбиром с фруктами и бутылочкой холодной кока-колы, как ни интересно понаблюдать там за немолодой продавщицей, которая не говорит ни слова, но умеет приготовить банановый десерт за считанные секунды — глазом не успеешь моргнуть, как уже очистит банан, выложит на него сбитое суфле и зальет сиропом. Вскоре по приезде Кайли с Антонией начинали большей частью проводить время в огороде, где вперемешку с мятой перечной всегда росли белладонна и наперстянка и где дорогие сердцу тетушек кошки — включая двух склочных тварей по кличке Ворон и Сорока, памятных Салли с детства, которые категорически не желали помирать, — по-прежнему рылись в мусорной куче в поисках косточки или рыбьей головы.
Всякий раз наступает время, когда Салли знает, что пора уезжать. Настает ночь, когда, проснувшись от глубокого сна, она подходит к окну и видит, что ее дочери гуляют одни при луне. На грядках с капустой и в кустиках циннии сидят жабы. Зеленые гусеницы грызут листья, готовясь обратиться в белых мотыльков, которые будут биться о проволочную сетку в окне и лететь на яркий фонарь у черного хода. Лошадиный череп, прикрепленный к забору, обесцветился и отрухлявел от времени, но оттого ничуть не меньше прежнего отпугивает людей.
Салли, прежде чем снова забраться в постель, всегда дожидается, покуда девочки вернутся в дом. На другое же утро она извинится, что уезжает на день или два раньше, чем было запланировано. Она разбудит дочерей, и те, с воркотней, что их подняли в такую рань, и с настроением, заведомо испорченным на весь день, все же погрузятся в машину. Перед отъездом Салли расцелует тетушек и пообещает часто звонить. Иногда у нее екает сердце при виде того, как они постарели, как зарос сорняками сад и поникла глициния, которую никому не пришло в голову полить водичкой или подкормить удобрениями. И все-таки, ведя машину по улице Магнолий, она не раскаивается в своем поступке, не допускает даже минутных сожалений, как бы ни плакали и ни роптали ее дочери. Она знает, куда направляется и что ей надо делать. Она, если угодно, с завязанными глазами найдет дорогу на 95-е шоссе. Найдет в темноте, в ясную погоду и в ненастье — даже когда, похоже, кончается бензин. Не важно, что скажут тебе люди. Не важно, что они будут говорить между собой. Иногда приходится покидать свой дом. Иногда бегство означает, что ты движешься в единственно верном направлении.
