быстро уедете.
— Почему вы так думаете?
— Знаю. Городским всем не нравится. Что тут? Одно кино.
— Отчего же только кино? А природа? Острова кругом интересные.
Комендант посмотрела на меня с недоверием:
— Какие острова?
— Те, что рядом.
— Вы что, их видели?
— Вчера на верхушку сопки лазил.
Комендант вздохнула.
— А вот я там не была. Пятый год на острове и всё не собралась. Всё некогда. То приезжают, то уезжают, то бельё, то кровати… Красивые они?
— Острова? Очень. Все зелёные, а вода вокруг них голубая.
Комендант ещё раз вздохнула.
— Счастливо оставаться! — по-военному сказала она и вышла.
Мне надо было на катер. Я достал из чемодана плащ, надел чёрные полуботинки и вышел из дома.
Дорога раскисла и стала липкой. Она присасывалась к подмёткам. Полуботинки с писком отрывались от глины: чвик! чвик! Брызги летели во все стороны. Ноги тонули в лужах.
Когда я дошёл до причала, мои чёрные полуботинки стали жёлтыми. На катере меня ждали, мы отошли от причала.
К острову Сибирякова
МБВ-10 тарахтел мотором, раскачивался на волнах, неторопливо шёл вперёд. На палубе, кроме меня, был один Телеев. Он стоял на корме за рулём и смотрел вперёд. Перед ним на машинном люке лежал бинокль.
Впереди был западный берег залива.
С неба падала морось. На люке, на медных водолазных шлемах — всюду были капли. У Телеева промокла кепка. Она была сплющенная, как блин, и блестящая.
— Скажите, — спросил я, — что мы будем ловить?
— Трепангов.
— А где?
Шкипер пожал плечами.
Ветер был несильный, но с моря шла тяжёлая пологая зыбь. Она лениво раскачивала бот.
Мы подошли к берегу. Здесь зыбь вела себя совсем по-другому. Она выбегала на мелководье, поднималась горой и с рёвом обрушивалась на камни. Вода около берега была мутная и кипела.
Вся команда вышла на палубу.
— Нельзя здесь работать! — сказал Телеев. — Придётся идти прятаться.
— К Сибирякову?
— Туда.
Ко мне подсел один из матросов.
— Можно посмотреть? — спросил он и показал на фотоаппарат.
Прежде чем дать ему камеру, я сам посмотрел через неё на море. В зеленоватом стекле отражались хмурые берега. Шевелилась белёсая горбатая зыбь.
— Сейчас будем проходить кекур Колонну! — сказал матрос. — На ней нерпы живут. Вот она.
Катер проплыл мимо одинокой, торчащей из воды скалы. Она и верно была похожа на колонну. С одной стороны от скалы отходила в море коса. На косе лежало несколько чёрных тюленей — нерп.
Услыхав катер, нерпы нехотя поднялись.
Я взял у Телеева бинокль и стал их разглядывать. У нерп были усатые собачьи морды и блестящие — бусинами — глаза. Кипящая пена подкатывалась под их лоснящиеся бока.
Самая осторожная из нерп сползла в воду.
Катер отвернул, оставил кекур Колонну за кормой и направился к острову Сибирякова. Здесь в тихой, укрытой от волны и ветра бухточке Телеев отдал якорь.
Первым под воду полез он сам.
Питомза
За бортом пузырилась вода. Гладкий след, который оставался за водолазом, шёл кругами. Телеев бродил по дну.
— Как танк ходит, — с уважением сказал матрос.
Его звали Володя Шапулин. Пока мы шли к острову, он рассказал мне о команде.
Шкипер катера, он же старший водолаз, — Володя Телеев.
Моторист — Самойлов. Прозвище — Дед.
Матрос — Веня Жаботинский. Второй водолаз — он, Шапулин. И всё.
Команда — четыре человека. Когда много работы, Телеев берёт с собой ещё одного-двух водолазов.
Сейчас работы немного.
— Трепанга стало меньше. Выбрали его, — объяснил Володя. — Надо новые места искать. Раньше, бывало, только спустишься, готово — полная питомза. А сейчас!..
Питомза — верёвочный мешок. В неё собирают трепангов.
Передо мной около телефона стоял Дед. Он был молод, белобрыс и на деда ничуть не похож. Только нос широкий, как у Деда Мороза.
Телеев сделал под водой ещё круг и начал приближаться к катеру.
— Стой! — крикнули ему в телефон.
Пузыри всплывали уже у самого судна.
На дно опустили на верёвке карабин — стальной крючок с защёлкой. На карабине — пустую питомзу.
— Готов! — прохрипел телефон.
Верёвку стали тащить.
Из глубины показался серый мешок, набитый чем-то блестящим, коричневым.
Питомзу перевалили через борт, раздёрнули шнурок, которым она была завязана, и из мешка на палубу хлынул поток шишковатых, скользких, похожих на кедровые шишки, червей.
Это были трепанги. Большие — с ботинок, и маленькие — с кулак.
Пустую питомзу, которую опустили на крючке, Телеев снял и оставил у себя.
КАКОЕ ЗВОНКОЕ СЛОВО: ПИ-ТОМ-ЗА!
Рисунок
Трепанги лежали на палубе молча. Они шевелились чуть-чуть, почти незаметно.
Шапулин и Веня выпотрошили их, промыли, уложили в бочку. Поверх налили воды.
На палубе стояло три бочки.
Это наша норма, наш план. Ради этих бочек мы и пришли к острову.
Я сунул в бочку руку и вытащил оттуда трепанга. На ощупь он был совсем как резиновая игрушка. Упругие шишечки на его спине торчали во все стороны.
Достал альбом и нарисовал его.
Первый рисунок для книги готов.
Они очень разные
Домой мы возвращались вечером. Я сидел вместе с Шапулиным на люке. В ногах у нас стояли бочки с трепангами.
— Какие они все разные, — сказал я, — коричневые, жёлтые, пёстрые.
Шапулин кивнул.
— Разные, — сказал он. — Другой раз посмотришь на дне, каких только нет. Вот один с края лежит — совсем чёрный. А говорят, даже белые есть. Мне не попадались.
— Белые как снег?
— Не знаю.
Сегодня Шапулин опускался последним. На нём уже был грубый свитер, штаны, связанные заодно с носками. Он сидел как большая шерстяная кукла. В горле свитер был растянут, и шея из него торчала.
— Я школу после восьмого класса бросил, в техникуме учился, — рассказывал Шапулин. — В сельскохозяйственном. На механизатора. Моторы хорошо знаю. Неделя осталась до экзаменов — уехал. Сюда завербовался.
— Что же так?
— Не знаю, понесло… Здесь мотористом сначала был. Не понравилось: стучит сильно. И всё время внизу, без воздуха.
— А как же ваш Дед?
— Так он настоящий моторист, а я — так.
На палубу вышел Жаботинский. Он потянулся, сделал
