Читаем без скачивания Такой смешной король! Книга вторая: Оккупация - Ахто Леви

«Большевистский режим основан на обмане, его действительное содержание многим известно, большевики тщательно уничтожали разоблачавшие их материалы. Поэтому просим всех граждан спасти и сохранить всевозможные пропагандистские брошюры, плакаты, лозунги, свидетельствующие о советской деятельности, собрать и записать их „модную народную поэзию“, анекдоты про их жизнь, песни, высмеивающие большевистский режим. Всё, характеризующее этот мрачный период в жизни народа. Собранные материалы сдать в государственный архив в Главном Городе».

На листочке пониже:

«Центр регистрации угнанных в Россию и мобилизованных большевиками просит срочно сообщать информацию следующего порядка: о сообщениях, сделанных на папиросных коробках и сброшенных с поездов, рисунки, письма, документы, описания мобилизации, ареста, угона».

Ещё ниже:

«Все владельцы моторных лодок, рыболовных судов обязаны их зарегистрировать. Выход на лов только по специальному разрешению. На лодках должны быть чётко написаны номера. Отправляющиеся на рыбный промысел команды должны собраться к пограничному пункту до и после возвращения. За невыполнение распоряжения наказание по законам военного времени.

Король поехал отсюда не прямо домой, как было бы естественно, а погнал на Липовую улицу, здесь приостановился у дома, в котором проживала Марви, затем поехал через парк в сторону Закатной улицы, и с того момента можно считать, что Марви доставлена домой в целости и сохранности.

Проезжая мимо производственного дома, он заметил, что труба не дымила, а дым должен быть, потому что холодно — это одно, Алфреду же и клей надо постоянно держать на плите, чтобы не затвердел, не говоря о Хелли, которой нужна горячая вода. Следовательно, прикинул Король, если из трубы не идёт дым, значит, в столярке никого нет, значит, они в небесно-синем доме, но как же так в рабочее время? Значит, какое-нибудь событие, может, неожиданные гости, такое не раз бывало, ради этого производство закрывается и, следовательно, в торжественной комнате что-то, должно быть, происходит. Король, сгорая от любопытства, влетел во двор небесно-синего дома, чуть не наехал при этом на Жоржа Калитко, миновать которого в общем-то было сложно — настолько его качало из стороны в сторону.

«А ведь он русский, — мелькнула у Короля мысль, — но немцы его в плен не забирают». Собственно, эта мысль у него зародилась не теперь, он об этом и раньше размышлял, что Мария, Жорж и Валя — русские (хотя на самом деле они были украинцы), а немцы их не трогают, и не потому, что о них не знают: ходили по домам невзрачные господа в гражданской одежде, обо всех вокруг расспрашивали, так что и о семье Калитко им всё известно, но, видимо, они только тех русских берут в плен, которые с ними воюют, а мирных не трогают.

Жорж Калитко погрозил Королю пальцем, сказал «но-но!» и, шатаясь, пошёл со двора.

Вошедшему в кухню Королю стало ясно, что он угадал правильно: на плите стояли два больших эмалированных кофейника, в которых Хелли варила напиток, когда приходили гости, и по тому — один или два кофейника на плите — можно было сказать, много или мало гостей, а сейчас стояли два кофейника. В торжественной комнате кто-то очень сердито и громко кричал на немецком языке, как будто даже ругался, и никто ему не возражал.

Потом голос Килка время от времени отчётливо переводил, и Король уразумел, что кричавший голос шёл из «Филипса»: кто-то опять произносил речь. Королю не разрешалось совать туда носа, когда гости, и вообще без спросу, а приглашали нечасто. Он взобрался на кровать Хелли и Алфреда, чтобы поразмышлять о чём-нибудь, хотя бы о взаимоотношениях людей, например, Ниргит и Калева, или Сесси и Антса, или Сесси и Алфреда — всё так по-разному, что-то скрыто, неясно. Размышления не получились: когда так орут… Чего это оратор так кричит? На кого и отчего такой злой?

«Когда мы в тысяча девятьсот сороковом году, — тоже сердитым голосом переводил гневные выкрики из „Филипса“ доктор Килк, — впервые праздновали День Памяти Героев, немецкий народ и его армия, после десятилетиями длившихся унижений и рабства, стал снова бороться за свою свободу и будущее с его старым врагом. Во Франции и сейчас словом не касаются вопроса ответственности виновных в этой войне, лишь пытаются выяснить, почему она плохо была подготовлена. В восемнадцатом году ответственные государственные руководители Англии, Франции, Америки постановили, что Германия не должна больше становиться равносильным фактором экономически и политически, отсюда и развилась несправедливость, а рейх стал жертвой! Немецкий народ после этого не знал, куда и как повернуть свою судьбу! Последствия такого бессильного подчинения оказались для него уничтожающими! Один из самых — оратор опять стал ужасно сильно кричать — один из самых трудолюбивых народов мира должен был созерцать систематическое разрушение собственного бытия!! Но развал немецкого государства не стал благотворным для его врагов, в еврейско-капиталистических странах стало возрастать число безработных, которое вскоре переросло даже количество безработных в Германии.

Сразу после победы национал-социализма в Германии, вместо того чтобы учиться на примере германских образцовых экономических и социальных преобразований, они начали проводить прежнюю пропаганду, чтобы подготавливать свои народы к новой войне. Сегодня мы знаем, что уже в тысяча девятьсот тридцать пятом в Англии и Франции, особенно в Америке, объявились влиятельные еврейские круги, решившие начать новую войну. При этом мы наблюдаем сегодня потрясающий спектакль, когда обманутый и тяжело пострадавший народ не винит виновников войны, а лишь тех, кто недостаточно тщательно её готовил!..

…Мы достигли к марту сорок первого результатов, которые в мировой истории единственные по размаху! В беспримерном победном шествии мы очистили северные и западные части Европейского континента от враждебных сил. Но всё, чего немецкие армии достигли в этих сражениях, отступит на задний план перед тем, что судьба наметила нашим и союзным армиям в последний год. Только сегодня мы можем осознать, в каком объёме евреи и большевизм надеялись уничтожить Европу. Судьба выбрала нас, чтобы победоносно отразить нашествие коалиции еврейского марксизма и капитализма, за спиной у нас не только крупнейшие в истории победы, но также тяжелейший пробный год, испытавший и фронт и родину. Что немцы не боятся никаких жертв, они достаточно доказали, в этот раз они выстояли не только против военной силы врага, но и ужасающих природных условий. Ибо сегодня я могу сказать — мы пережили зиму, каковой в Центральной и Восточной Европе не было сто сорок лет!»

— О, я-а! О, я-а… — зашумели на миг голоса в торжественной комнате. — Дас ист рихтиг.

«…после успешного завершения Балканской войны наши войска в тысяча девятьсот сорок первом устремились в марше на российские просторы. И одерживали победы, которые и в далёком будущем будут считать несравненными подвигами. Вместе с храбрыми союзниками встречали мы всё новые и новые наступления русских, победили их и шли дальше навстречу новым полчищам врага. За четыре месяца мы проделали бесконечно долгий путь наступления, которому нет равных в истории по глубине и широте».

В торжественной комнате раздавались непереводимые возгласы на немецком и эстонском языках, которые, смешиваясь, не поддавались расшифровке, но означали они конечно же радость и одобрение.

«…в то время, когда на Дальнем Востоке героический японский народ, будучи как и немецко-итальянские народы спровоцирован и оскорблён, экономически изнасилован, также разбивает мощными ударами на море и в воздухе бастионы рабства, в Европе создаются предпосылки, дающие этому контингенту истинную независимость. Невыносимо, когда жизни сотен миллионов достойных людей зависят от немногих еврейско-капиталистических убийц, от пары сражающихся против Европы, подавившие мировое общественное мнение народов. Поэтому есть только одно решение: сражаться до полного уничтожения врага. Как остальной мир формирует свою жизнь, нам, немецкому народу, безразлично. Но все попытки иноконтинентальных государств вмешаться в наши, европейские внутренние дела, мы отвергаем. В каком мире думает жить президент Америки, нам, немцам, всё равно. Его же намерение скроить мир Германии… Европы… по своему усмотрению, уничтожить ставший милым нам мир, чтобы построить для нас ненавистный, — ему не удастся. Наоборот, при этой попытке погибнет его собственный мир. Что же касается его намерения наказать Европу большевизмом, то скажу следующее: государство, которое больше всего надеется на большевизм, первым станет его жертвой…»

Когда кончил кричать этот свирепый голос, Король не знал: он уснул и не слышал дружного «Гейл Хитлер!». Не слышал и того, когда ушли гости. И что тут удивительного, ведь проехать в исключительно неудобной позе, кривобоко, от Звенинога до Журавлей, всё-таки тяжело, если ещё учесть, что сзади сидела Марви, которая в данной «материализации» хотя и не весила ничего физически, тем не менее заставляла ехать осторожно, напряжённо, чтобы не было ей больно на ухабах… Заодно, чтоб не расплескалось молоко.