Читаем без скачивания Частное расследование - Борис Екимов

- Нет, - спокойно ответил Лаптев.

- Зря, - огорчился редактор. - По следу бы ходил. Ты заведи кутька. Тебе без него нельзя. Легче будет разыскивать. Мухтаром назови.

- Назову, - равнодушно пообещал Лаптев.

- А вообще интересно получается, - несколько потух и задумался дядя Шура. - Ты в сыщика превратился. Хочешь доказать, что ты пуп земли. Хотя это тебе не удастся,- предупредил он. - Но... тебе говорят, а ты свое. А вот от зарплаты, от зарплаты ты не отказываешься... Румкин наш дорогой Пушкина и Толстого громит, всех писателей с утра до ночи низвергает. Работать его колом не заставишь. Но в получку он первым у ведомости. Хотя, по правде, с него бы надо брать за то, что стул просиживает да нервы людям портит, дураками да неучами всех крестит... Вот так и живи, - опечалился редактор. - Но... - поднялся он из-за стола и пухлой ладонью по столешнице хлопнул. - Пора за вас браться, пора. Будем тебя на партсобрании слушать. Твой отчет. Из райкома обещали прийти, из управления сельского хозяйства. Вот так. Готовься. Ты меня понял?

- Понял, - отозвался Лаптев. - С этого бы и начинали. Все?

- Пока все.

На том и расстались. А у себя в комнате Лаптев посидел недолго, подумал. Особо размышлять не приходилось, все было ясно: начиналась расплата, наказание непослушного отрока. Во-первых, крепкая и очень крепкая вздрючка Лаптеву уже обеспечена, ясно, что не хвалить его собираются. А во-вторых, после этого отчета, когда каждый упрек, всякий промах его будет записан и всему итог подведен в виде: указать, потребовать, предупредить и прочее - после этого Лаптева можно голыми руками брать и в любой день выставлять из редакции, прицепившись к какой-нибудь ошибке.

Но особо горевать Лаптев не собирался. Нечто подобное он предполагал, и паниковать сейчас означало просто-напросто сдаться.

С этой мыслью он и отправился по делам. Но, против его воли, думалось о предстоящем. С горечью думалось. И вместо того, чтобы напрямую идти в райисполком, Лаптев решил немного развеяться, прогуляться. Хотя погода стояла вовсе не для прогулок, декабрь. Снег, что выпал неделю назад, сошел. А серая овчина неба нового не обещала. Сыпало моросью, надоедливой, скучной, а верховой жесткий ветер примораживал землю, разводил несусветную склизь. Люди без дела из домов не выходили, и потому пустынно было в поселке.

Погруженный в свои невеселые раздумья, Лаптев не сразу расслышал окликающий его голос. А расслышав, обернулся и обрадовался. Следом шли его недавние знакомые, учительницы, мать и дочь. Очень вовремя встретились эти люди.

- Молодежь меня под уздцы взяла, - смеясь, говорила подходившая учительница-мать. - А то я того и гляди растянусь, коняка старая.

Она шла посредине между дочерью и еще одной женщиной, тоже молодой. Но гляделась она, даже рядом с ними, вовсе не старой конякой. Холодная морось свежила лицо, и смуглые щеки молодил румянец.

- Куда это вы, Семен Алексеевич, бегом да согнувшись?

- По делам да по делам, а тут еще погода собачья,- пожаловался Лаптев, бросая неприязненный взгляд на небо.

- Ну, уж скажете тоже, - возразила учительница.- Прекрасная погода. Декабрь, а еще хорошо.

- Чего хорошего, - сказал Лаптев. - Озимые-то пропадут.

- Виновата, виновата,- тотчас согласилась учительница.- Мы, грешным делом, забываем всегда про хлеб. Абы нос не мерз, и ладно... Познакомьтесь, Семен Алексеевич, это наш местком, Зоя Михайловна, моя бывшая ученица. Я вам про нее говорила. Она вам может помочь, кое-что рассказать.

Молодая женщина приветливо улыбалась, но последние слова согнали улыбку с ее лица.

- О чем рассказать? - быстро спросила она. - Опять Балашова?

- Что случилось, Зоя? - удивилась старая учительница. - Разве это надо скрывать?

- Но и не... говорить об этом на каждом перекрестке... Надоело!

- Так это же Семен Алексеевич, он хочет помочь...

- Не буду я ничего рассказывать, - бесстрастно проговорила женщина и замолчала; тонкие морщины протянулись из углов плотно сжатых губ.

- Как же...- недоуменно проговорила старая учительница. - Что ж получается?

- Зоя, это просто нехорошо, - поддержала ее дочь. - Нечестно...

- А-ах, нечестно, - женщина отступила в сторону.- Вам хорошо о честности рассуждать. Вам полгода осталось - и на пенсию, и вы человек свободный. Ты замуж выходишь и за тыщу верст улетишь отсюда. Конечно, на все наплевать. А мне здесь надолго надо рассчитывать, на всю жизнь. И я не хочу, не буду ввязываться, оставьте меня, я хочу спокойно работать. Кто, в конце концов, такая Балашова? Почему я должна из-за нее жизнь себе портить? Почему?!

- Дело не в Балашовой, Зоечка, - спокойно сказала старая учительница.Дело в тебе. Если завтра со мной такое случится, ты так же скажешь, а кто я такая? Скажешь ведь?!

- Ну, это уже демагогия, я и разговаривать больше не желаю, - она повернулась и быстро пошла прочь.

Старая учительница сняла очки, поискав, вынула из сумки платок и, наклоняя голову, принялась протирать стекла. И как-то сразу изменилось ее лицо, будто обрюзгло, постарело. И, теперь уже глуховатым голосом, она принялась выговаривать дочери:

- Вот вы какие, молодые, да ранние... Карьеристки...

- Здравствуй, - со вздохом ответила дочь. - Я-то при чем?

- А при том, что я гляжу... - вызывающе начала мать, но дочь ее перебила:

- Я гляжу, поругаться тебе до смерти хочется, а не с кем. Зойка убежала, так ты на меня кидаешься. Пошли в школу, там какого-нибудь обормота поймаешь и ругай его, отводи душу.

- Ладно-ладно... Умная... Но все равно, Семен Алексеевич, скажите, как так можно... Нет, бесчувственная пошла молодежь, расчетливая, хитрая. На сто лет вперед прикинет. А на человека наплевать. Где? - вздымая руки, спросила она. Где вот этот молодой петушиный романтизм, безоглядная честность молодости? Когда на все наплевать, на все беды и последствия? Лишь бы честность! И правда! Где это?! Вот у нас в молодости я видела это. Скажите, Семен Алексеевич, голодные в школе работали. За пачку махры или синьки вместо зарплаты. Да еще ликбез, самодеятельность, клуб. И справедливость, правда, честь! Вот что было главным!

- Мама, успокойся, не надо... Тебе будет плохо.

- Спокойные вы больно. Все о здоровье печетесь.

- Ничего, - сказал Лаптев. - Не расстраивайтесь. Невелика беда. Без этой Зои обойдемся. У меня сейчас кое-какие факты есть. Надо только разобраться. Вот сегодня хочу к ученикам вашим пойти, вернее к родителям. Бусько и Демкин... Не знаете таких?

- Как же, это ее, Катины, - показала на дочь старая учительница.

- Мои друзья, мои хулиганы, - засмеялась Катя. - Если хотите, можем вместе пойти.

Лаптев конечно же обрадовался спутнице, и они сговорились встретиться вечером.

Как быстро зимой смеркается, как рано темнеет, особенно в малых селеньях Руси. В городах, в каменном и асфальтовом мире, всемогущее электричество - это новое негаснущее солнце - уже отучило людской глаз от синих сумерек, темных ночей, древнего огня звезд. Отучило, смешав вечное время работ и сна. А по весям, здесь пока, как отроду повелось, ночь - для покоя. Поглядят во тьму теплые огоньки домов и прикроют глаза задолго до полуночи. И теперь лишь какой-нибудь разъединый тусклый фонарь под ржавым колпаком, словно досужий свекор, всю долгую ночь будет беречь свою во тьме потонувшую округу. И только шалый собачий брех да урочный петушиный крик повестят, что не мертвым сном, а живым спит земля.

Был еще ранний час, но Лаптев конечно бы заплутал, не нашел не то что дома нужного, но и переулка. Мудреный был переулок: начинался он узенькой тропкой меж заборов, а потом вдруг раздавался шириной в добрую улицу, сворачивал рукавами вправо и влево - не ночами здесь бродить. Но Катя, спутница Лаптева, шла уверенно и, подойдя ко двору, воротца твердой рукой отперла, а потом постучала без робости в переносье светлого окна.

Им тотчас дверь отворили и встретили радостно. Даже излишне. Причину такой встречи Лаптев понял, когда вошел в дом. В кухне стол был накрыт не для простого ужина: среди тарелок с вареным да соленым бутылки стояли какого-то, видно самодельного, питья. Сидели за столом две женщины да краснолицый сверхсрочник в распоясанной гимнастерке.

Хозяйка, рослая полногрудая баба, суетилась, раздевая пришедших.

- Катерина Петровна, голубка моя, - припевала она, - не осуди и не побрезгуй моим хлебом-солью. Не прибиралась нынче, уж прости, только с работы, - она мыкалась по кухне, одежду принимая, и мимоходом расталкивала по углам какие-то тряпки, посуду.

- Счас мы в горницу перейдем, не будем тесниться. Мы-то свои собрались, по-соседски. А здесь такие гости в кои веки.

- Так уж и в кои? - спросила Катя. - И не беспокойтесь. Никаких горниц не надо. Мы тоже свои.

- Это правильно, по-нашему... Присаживайтесь и выпейте, дорогие гостечки, с морозцу, за именинницу. А потом уж ругайте!

- День рождения? - спросила Катя. - Поздравляю.

- Не рождение, а все же праздник мой. Нынче Анну празднуют, Анна зимняя. Начало зиме. Как раз по-старому девятого, а по-теперешнему нынче.