может быть, вы мне и смонтировать поможете, и вообще подскажете, как лучше сделать. У меня такого еще не было.
– А чего там?
Аня внимательно посмотрела на него. У него были светлые короткие волосы, смазливая мордашка, одет он был нормально. Не слишком молодой, не слишком старый. Все в порядке, только взгляд…
– Там… Знаете, надо сделать как бы навершия для колонн, типа плафонов, но не плафоны… Даже не знаю, как объяснить.
Аня даже не понимала, что в этом взгляде не так. Точнее, что более всего – не так. Там сквозили насмешливость и какое-то превосходство, что ли. А еще, если Аня только на секунду представила, что они голые, то для Петра они были голыми до сих пор, и он даже не пытался этого скрывать.
Когда Ане было четырнадцать, она впервые поймала на себе такой взгляд в троллейбусе. Она стояла и смотрела в окно, держась за поручни, как вдруг почувствовала что-то неприятное, какую-то потенциальную, но не очень понятную опасность. На ней был сарафан на бретелях и сандалии, ничего особенного, но она была без лифчика, она почти всегда ходила без лифчика, если это было возможно, – не любила она лифчики. А грудь у нее уже была, причем совсем недавно, и она к ней еще не привыкла, еще не понимая, что становится Объектом. Вот была-была себе девочка, раз – и она уже Объект. Объект похоти.
Аня обернулась и увидела мужчину, который смотрел на нее в упор, медленно блуждая глазами по ее телу. Он ощупывал по очереди левую и правую груди, вернулся к лицу, перешел на живот и уперся глазами в паховую область. Ане стало плохо. Ее сильно затошнило, потемнело в глазах. Она выскочила на следующей остановке, но до этого долго, бесконечно долго стояла, пожираемая этим взглядом, чувствуя на своем теле что-то настолько отвратительное, будто смотрящий сначала насрал на соседнее кресло, потом засунул руку в свое дерьмо, обе руки, а потом стал беспорядочно лапать ее.
Потом она, конечно, привыкла. Насколько это вообще возможно – привыкнуть, что незнакомый тебе мужик снимает штаны, срет на соседнее кресло, а потом размазывает свое дерьмо по твоей груди.
Но Ане действительно нужен был монтажник.
– А вы нарисуйте, – сказал он, и Аня явственно ощутила в воздухе запах мужского дерьма.
* * *
Как-то раз родители отправили Аню в лагерь. Ей было лет двенадцать, наверное, или около того. Папе дали на заводе бесплатную путевку, вот ее и отправили. А детей было как-то очень много, все отряды переполнены, и Аню запихали к старшим, шестнадцати-семнадцатилетним.
Лагерь располагался в сосновом лесу, и само место было замечательным. Дети жили в маленьких деревянных домиках, в которых было холодно по ночам, а днем – полно комарья. Все удобства на улице, а туалеты – грязные и зловонные.
Аня как-то незаметно влилась в компанию, хотя и была самой мелкой. Ее не обижали, напротив, она жила на каких-то привилегированных условиях. Может быть, потому что нравилась одному из мальчиков в этом отряде.
Однажды на дискотеке этот мальчик пригласил ее танцевать. Подошел к ней, жутко стесняясь, хотя был таким взрослым, и протянул ей руку. Дискотека была на улице, на концертной площадке, где проходили все мероприятия лагеря. Территория площадки обозначалась цветными флажками. Все веселились, старшаки успели где-то найти бутылку, украдкой глотали из нее и ржали. Мальчики курили за туалетом. Было даже какое-то подобие цветомузыки. И песни играли такие…
Аня даже в тридцать все еще помнила эту песню – две ладошки, какие-то кошки, а за окошком – ночь.
И вот играет эта песня, подходит к Ане мальчик и протягивает ей руку. Ане хочется потанцевать, ей лестно, что на нее обратили внимание, но у нее сильно шатается зуб. Она сидит с рукой во рту и шатает этот зуб. И говорит:
– Я не могу, видишь? У меня зуб шатается.
Мальчик удивился и отошел, а Аня внезапно поняла, что совсем не хотела танцевать. Она дернула зуб и выплюнула его на пыльную дорожку под ноги танцующим. И пошла спать. Аня спала на удобной кровати – такие кровати были не у всех. Потому что она была там самой маленькой и нравилась мальчику. В общем, ей повезло.
А в другом отряде – в самом младшем – была другая девочка. Она была примерно Анина ровесница, и с ней произошло то же самое, только ровно наоборот – ее запихали к младшим. Она, такая рыжая-рыжая, очень худая, никогда не улыбалась и ни с кем не играла. Может быть, она была из детдома, но точно никто не знал. И ей не повезло.
Ее невзлюбили.
Ее невзлюбили все. Кажется, даже вожатые.
Однажды вечером играли на площадке в мяч. Там были разновозрастные дети из разных отрядов, которые просто спонтанно сбились в кучу. И кто-то из мальчишек очень высоко забросил мяч, и мяч полетел куда-то далеко, в сторону туалетов, и влетел в одну из раскрытых дверей. Точнее – в единственную незакрытую дверь. И послышалось такое смачное «чав».
Все замерли, а один из пацанов заржал:
– Че, кто пойдет мяч из говна доставать?
Желающих, понятно, не было.
– Серый, ну ты закинул, тебе и лезть, га-а-а. Директор вчера говорил, что другого мяча не даст.
Серый сплюнул себе под ноги и огляделся.
– На хер пошел. Ща я найду, кто достанет.
Он огляделся и увидел, что на трибуне сидит рыжая девочка. Никто даже не знал, как ее зовут, никому никогда и в голову не приходило поинтересоваться.
– Э, мелкая, – крикнул ей Серый. – Ты-ты. Поди сюда.
Девочка не осмелилась возражать.
– Слушай, у нас мячик упал, можешь достать?
Девочка пожала плечами и пролепетала:
– Наверное…
Аня стояла рядом. Она уже поняла, что происходит, но даже не собиралась вмешиваться. Было неприятно, но «ее компания» так решила. Все. А она тут вообще ни при чем. Не она же мяч бросила.
– Молодец, уважаешь старших! – Серый расплылся в улыбке. – Сортир видишь?
Девочка посмотрела на него со страхом и непониманием.
– Там мячик в дырку упал. Достанешь?
Девочка медленно помотала головой. Серый угрожающе навис над ней.
– Ну ты же такая добрая, хорошая девочка, а нам нужна помощь. И ты нам поможешь, – процедил он сквозь зубы.
Аня смотрит на них. Из открытой двери туалета доносится омерзительный запах. Она тут ни при чем. Это они решили. Это не она бросила мяч.
Девочка сделала шаг назад. Позади стоящие сделали шаг вперед. Она была окружена. И Аня оказалась в этом
