уполномочил Природу исправить вред, причиненный культурой. Вспомним хотя бы, как Бувар, получив скромное наследство, воскликнул: «Мы удалимся в деревню!», — и они с Пекюше перебрали все провинции в поисках, где бы обосноваться, пока не остановились на Нормандии. Там друзья заделались земледельцами, столь же старательными, сколь некомпетентными[45]. В тоталитарных режимах — Мао Цзедуна или красных кхмеров — ссылка на сельскохозяйственные работы была ужасным наказанием, так перевоспитывали людей, не желавших наслаждаться коммунистическим раем. Природа, призванная морально возрождать нового человека, самых хрупких убивает. У нас, в демократических странах, уход в зеленые кущи не столь радикален: это скорее шаг в сторону, подальше от мегаполисов, — мягкая альтернатива, не требующая ниспровержения установившегося порядка вещей. Этакий затвор вовне. Люди вырываются из шумных городов, погружаются в спокойную жизнь, в охотку занимаются садом-огородом, выгораживают для себя убежище на черный день. Но сад — это кокон со свежим воздухом, который заточает вас, как и любой другой, и к тому же может наскучить. Еще в 1880 году Жорис-Карл Гюисманс развеял миф об идиллической загородной жизни в романе «У пристани»: супруги-парижане, утомленные городской жизнью, нашли пристанище в поместье в местечке Бри, по соседству с кузенами-крестьянами. Но деревенская жизнь оказывается неприглядной: то льют дожди, то клещи донимают, а соседи — ушлые мерзавцы. В городских домах тоже бывают садики-огородики, внутренние, растут себе под лампами дневного света фасоль да редиска в гостиной, фруктовые деревца на террасе, — целое карманное агрохозяйство. Свой дом — империя, которая аннексирует и бесцеремонно поглощает все, что вовне. Это напоминает башни из фантастических романов, где на разных этажах размещены все ландшафты мира: саванна, пустыня, джунгли, леса, — все простирается не вширь, а ввысь.
Глава 9. Царство сна. Гипнос и Танатос
Колыбель и могила, уютное гнездо забвения и покоя, обитель всех начинаний и всех отрешений, постель — то место, где по необходимости временно прекращаются дневные труды, отменяются нормы приличия. Сон, как и смерть, уравнивает все сословия: спят как король, так и нищий, только для первого сон — величественный отдых, для второго — забвение тягостной жизни. «Спать, только спать — вот единственное мое желание. Мерзкое и недостойное, но искреннее» (Бодлер)[46]. Сон — это регулярный провал в бездну, малая смерть, которая, в отличие от большой, не пожирает нас, а восстанавливает. Мы плотно закутываемся в сон, как в другую кожу, и ищем в нем блаженного отдохновения. «Проводя в постели половину своей жизни, мы забываем несчастья, которые приключились с нами в течение другой половины», — говорил в конце XVIII века Ксавье де Местр. В то время еще существовал обычай укладывать случайных гостей на семейное ложе. А в 1976 году фотограф Софи Каль предлагала друзьям и незнакомым людям поспать в ее постели, чтобы их там фотографировать. Ложе снова становится жизненным пространством, где можно сообща с другими затевать что-нибудь особенное. Кровать, предмет интимного назначения, может выполнять социальную функцию, превратившись в место, где принимают гостей, завтракают, обедают и ужинают, она способна заменить стол, стул и кафедру. Помнится, Джон Леннон и Йоко Оно 25 марта 1969 года, протестуя против войны во Вьетнаме, принимали журналистов со всего мира и заявляли о своей пацифистской позиции в амстердамском отеле «Хилтон», сидя в постели. Постель была для них символом согласия, пьедесталом, трибуной. Cпать с кем-нибудь в одной постели — это больше, чем заниматься любовью, это прелюдия к полному взаимному доверию, полному слиянию.
Постель предназначена для отдыха, но нас все время настигает там то бессонница, то гиперсонливость. С годами первая образует жизненный фон, к которому приходится приспосабливаться. В крайних формах бессонница становится тотальным состоянием, без права на передышку, в котором сменяются две фазы: паника и новое воодушевление. Сон нейдет к нам, когда мы его ищем, и настигает, парализует нас, когда нужно бодрствовать. В предрассветные часы ночь удручает нас, как не подлежащий обжалованию приговор. Малейшая неприятность непомерно разрастается в сознании, мы чувствуем себя беспомощными, раздавленными грудой непосильных задач. Лежащий человек безоружен, ночь отдает его на растерзание стихиям страха и ужаса. Это уязвимое положение. А поскольку спим мы почти нагими, то, когда нас застают в таком виде, мы особенно слабы. Мы словно прикованы к своему злосчастному ложу. Бывает, однако, и бессонница от избытка энергии, когда тебя так распирает, что не до сна. Вскакиваешь не то чтобы посвежевшим, но жаждущим действовать. Бессонница — это невозможность забыться, расслабиться, когда ты устал, даже изнеможен. Тебе безумно хочется спать, нет сил, ты измотан и знаешь, что завтра тоже будет трудный день, но, сколько не ворочайся, не ищи удобную позу, заснуть не получается. В голове часами крутится одна и та же фраза или мысль. С парадоксальной бдительностью поджидаешь, когда же бдение сменится сном, и от этого становится только хуже. Ты сам себе становишься помехой.
Мучение кончается лишь с наступлением дня, когда сквозь щели в ставнях пробивается свет, когда вдруг слышишь бой башенных часов, гудок автомобиля, когда твое жилище встряхивается, точно зверек после спячки, дом оживает мышиной возней, всплеском птичьих крыл. Свет, по-зимнему бледный или по-летнему ликующий, является союзником и вызволяет безвольно лежащих из плена жаркой постели. Долгожданное избавление для того, кто, как ему казалось, был на краю бездны, но все же остался живым и невредимым. Откроешь глаза и припомнишь совет Сенеки: когда проснешься, возблагодари богов за то, что позволили нам покуда оставаться в этом мире. Встав, отвоевываешь равновесие у страха. Достаточно подняться, чтобы к тебе вернулись силы. Мы оживаем после каменной оцепенелости. Проходит злость, утихают терзания. Работа прогоняет усталость. Бессонница может быть и полезной: во время этих холостых часов, бывает, отшлифуется фраза, подыщутся хлесткие ответы кому-то, кто вас унизил, пылкие слова тому, от кого вы без ума, найдется решение какой-нибудь проблемы. А иногда и вовсе свершится чудо: в ночной тишине вдруг осенит вас идея, вдруг что-то важное родится во взбудораженном мозгу, вдруг просияет единственно верное слово. Но это редкая благодать, прах и пепел, побочный продукт мятущегося разума. Чаще подобные творческие озарения бессонного ума оказываются такими же пустышками, как всплески псевдогениальности под действием наркотиков или миражей виртуального мира: сознание не расширяется, а распухает, и это вздутие лопается, как мыльный пузырь на солнце. Мы знаем еще от древних, что сон — не какой-то забавный фокус, а свидетельство полноценного существования; знаем, что толкование сновидений восходит к старой, как мир, магической традиции. Самое неприятное, что может случиться с жалующимся на бессонницу, это обнаружить, что в итоге он отлично выспался и
