— А как у нас обстоит дело с «установками сверху»? Скажем, ваш коллега Михаил Барщевский утверждает, что если процесс ангажирован, то адвокат ничего не может сделать. Это так?
— Заказное дело — конечно, кошмар для защиты. Но адвокат, зная о том, что процесс коррупционно или политически ангажирован, должен идти на него и защищать так, как если бы никаких посторонних соображений у правосудия не было. Мой опыт подсказывает: никогда нельзя опускать руки, надо бороться до конца. К тому же внешние обстоятельства могут измениться, скажем, через год, когда ты пойдешь на кассацию, в надзор.
— Бойцовскими качествами обязаны спорту?
— Я ему многим обязан, отчасти и карьерой в юриспруденции. Кстати, я хотел стать не юристом, а журналистом, но долгое время на первом месте для меня был спорт.
Приехал в Ташкент с мыслью поступать на факультет журналистики, но, как выяснилось, учиться там дозволялось лишь узбекам. В результате подал документы на юридический. Но, как говорится, женился по расчету — оказалось, по любви: право меня увлекло. Хотя, если честно, занятия посещал реже, чем заочник, поскольку прославлял Узбекистан на спортивных площадках: играл в волейбол, баскетбол, прыгал в высоту. Но на экзамены приходил вполне подготовленный.
На 4-м курсе перевелся в Алма-Ату, добился того, чего не удалось в Узбекистане: сформировать волейбольную команду «Дорожник», которая стала чемпионом всего СССР. Правда, без меня: я к тому времени уехал в Москву в аспирантуру.
В Средней Азии я всегда ощущал себя командированным, хотя, конечно, там было столько прелести! Местная еда, — плов, мампар, лагман, самса, шашлыки — все вкусное, острое, жирное! Денег куча: получаю стипендию, числюсь тренером в одном, втором месте плюс — член сборной команды республики, член молодежной сборной СССР. Желудок я там, конечно, посадил в первый же год: военное дитя как-никак. Представьте, впервые мясо я попробовал в девять лет. В 1947 году отменили карточки, мама позвала меня в столовую в цокольном помещении консерватории и спросила: «Гарик, что хочешь, котлету или пирожное?» Я сказал: «Конечно, котлету». Мы как-то с Олегом Табаковым вспоминали наше саратовское детство: не то чтобы голод был, но есть все время хотелось.
— Вы с Олегом Павловичем в детстве дружили?
— Хорошо знакомы были наши родители. Саратовская интеллигенция, знаете ли. Моя семья просто чудом избежала блокады: отца направили из Ленинграда в Саратов за месяц до войны, мне тогда было три года. В Саратове он был ректором консерватории, мама преподавала там фортепьяно. А мама Олега была известным в городе врачом.
— Как вам удалось после окончания юрфака прямиком попасть в элитное следственное управление МВД Казахстана?
— У меня была рекомендация в аспирантуру, и я готовился уезжать в Ленинград. Проблема доказывания, которой увлекся на третьем курсе, вылилась в дипломную работу. Работа была в общем-то эпигонская, но попадались какие-то свежие мысли, и она заняла призовое место на всесоюзном конкурсе студенческих работ. И тут меня неожиданно приглашает в свой кабинет глава МВД Казахстана, недавно назначенный на эту должность москвич Панков. Заводит разговор: «Генри Маркович, вы жизни не знаете, зачем вам сразу в науку? Вы возглавляете «Дорожник», еще и университетскую команду, а мы в МВД хотим сделать свое «Динамо». Так что оставайтесь у нас, поработайте на земле, понюхайте пороху, а уж потом в науку». Оставаться мне, мягко говоря, не сильно хотелось. Отвечаю: «Но я ведь не один: в команде играют и физики, и лирики». Министр тут же отвечает: «Не волнуйтесь, у нас в МВД много отделов — и опертехники, и экспертный, всех трудоустроим...» Уже потом, будучи адвокатом, я накрепко усвоил: надо тщательно продумывать каждую фразу. Тогда же министр меня просто обезоружил, и мы пришли в МВД всей нашей университетской командой.
— Физики и лирики были довольны?
— А как же! У всех были распределения в тьмутаракань, остаться в Алма-Ате они и не мечтали. Работая в МВД, мы создали вторую по рейтингу волейбольную команду в Советском Союзе: проигрывали только московским тезкам. Кстати, министр тогда поверг в ужас управление кадров: евреев уже не брали ни в МВД, ни в КГБ, ни на дипломатическую работу.
Так я стал работать в республиканском следственном управлении. С местом работы мне, конечно, очень повезло. За три года я прошел прекрасную школу, поскольку посчастливилось работать с суперпрофессионалами.
— Какие расследования особенно запомнились?
— Дело Главместснабсбыта. В качестве обвиняемых фигурировали двое расхитителей: Ваня Трунькин и Яша Кантарович. Оба воровали, но Яша — филигранно, а Ваня, широкая душа, — вагонами. Первый изобрел новый способ запутывания учета, который было чрезвычайно трудно разгадать даже при тщательных проверках. Схему Яши смог распутать лишь выдающийся эксперт-бухгалтер. Так что сели оба расхитителя.
Яша был одесский тип, веселый, с бендеровскими чертами, воровал из любви к искусству. Потом, отбывая наказание в колонии, он подбил на хищение начальника колонии. Но какое! Туда приезжали комиссии, и долгое время все имущество находили в наличии. А знаете, что было украдено? Пожарная вышка. Они ее разобрали по досточкам, продали и деньги вместе пропили. Расчет Яши был психологически точен: проверяющие не отличали пожарную вышку от сторожевых.
— Доводилось самому возглавлять следствие?
— Несколько месяцев я возглавлял следствие по отделу капитального строительства (ОКС) Алма-Атинского облисполкома.
Выяснилось, что начальник ОКСа подарил на новоселье зампредисполкома, своему куратору, мебельный гарнитур. Что же, в принципе имеет право — тогда не было конструкции «общего благоприятствования по службе». К тому же слой номенклатуры был выведен из-под карающей десницы закона: они никогда не привлекались, не осуждались.
Но фокус был в том, что начальник ОКСа утратил осторожность. В его ведомство пришло четыре гарнитура из Румынии для дома отдыха, и один из них прямиком отправился на квартиру замглавы исполкома. Приняв дело, я обнаружил этот гарнитур с сомнительной родословной. Направил на квартиру зампредисполкома оперативника под видом сантехника, который срисовал номер с задней стенки мебели. Подозрения подтвердились. Прихожу к начальнику, говорю: «Гарнитур является вещдоком, я должен его вывезти из квартиры». Шефа чуть инфаркт не хватил!
Вскоре меня вызывают к начальству, говорят, мол, Генри Маркович, передайте материалы другому следователю, а сами отправляйтесь расследовать новое дело, чрезвычайной важности: в Форте-Шевченко привлекается к ответственности Герой Соцтруда, председатель рыболовецкого совхоза. Лишь вы, мол, можете справиться.
Делать нечего, еду в Форт-Шевченко, где действительно было удивительное дело, которое расследовалось полтора года. В совхоз приезжали несколько следователей из облцентра, при этом расследовали совершенно разные эпизоды: первый — хищение водки из магазина, второй — исчезновение мяса и рыбы, третий — пропажу дров. Все документы — на казахском языке, участковый мне переводил. Я, проклиная все, за месяц отсек два последних эпизода, вернувшись к четырем ящикам водки и предъявив обвинение директрисе сельпо. Дело в том, что после обнаружения ревизорами пропажи водки из магазина эта дама, чтобы отвлечь внимание от своих махинаций, стала писать телеги во все инстанции на председателя совхоза: по мясу, по рыбе, по дровам. Она вошла в такой раж, что чувствовала себя не обвиняемой, а обличителем, пламенным борцом за правду и искренне удивилась, когда я предъявил ей обвинение.
Когда я вернулся в Алма-Ату, результаты расследования по ОКСу уже были переданы в суд. Эпизод с гарнитуром не вошел в обвинение, мебель так и осталась стоять в квартире зампредисполкома. «Что я мог поделать? — говорил мне мой сменщик. — Ты уедешь, а у меня тут семья, дети...» Если мне, холостому и любимцу министра, не могли дать никакого противозаконного указания, то ему — вполне.
— Почему любимец министра решил покинуть Казахстан и следственную работу?
— Наука тянула, да и «прыгучесть» падала. К тому же министр скоро должен был вернуться в Москву, и все мои недоброжелатели, на которых я поплевывал, наверняка бы вовсю развернулись. К тому же я почувствовал, что если сейчас не уеду, то не уеду никогда. Так что принял, как говорится, волевое решение. В 1963 году как раз был создан Всесоюзный институт по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности. Позже его переименовали в НИИ проблем укрепления законности и правопорядка.
Так вот, создали большой институт, поскольку в программе партии было записано, что к 1980 году мы должны покончить с преступностью: в обществе, строящем коммунизм, ее быть не должно.
