Читаем без скачивания Неспокойные воды Жавель - Лео Мале

– В каком смысле – дудки?

– Мало.

– Дудки,– заявил я в свою очередь.

И быстро спрятал купюру.

– Ты – мелкий жулик, друг-приятель. И все, что ты плетешь,– чепуха. Хочешь надуть меня, вот и все. О Демесси тебе известно не больше моего. Я могу вложить в это дело немного денег, но только совсем немного, а главное, не могу терять попусту время. Я и так свалял дурака, придя на свиданку с тобой. Довольно того, что я потратился на дорогу и на угощение. Все это ты придумал сегодня ночью. Промахнулся, старик.

– Клянусь тебе, друг.

– Дудки. Слушай меня хорошенько. Я могу израсходовать три косых, чтобы узнать, где живет Демесси, если он вообще где-нибудь живет. Полторы тысячи я готов выложить за сведения заранее и столько же – после их проверки, если сведения подтвердятся. Если же они лопнут, у тебя в любом случае останется полторы косых. Я вроде бы все сказал, дело за тобой: хочешь – соглашайся, хочешь – нет. И притом, что бы я ни говорил, сам видишь, я – в дурацком положении, потому что ты можешь всучить мне любой адрес, и я останусь с носом. Я это чую заранее. Но что поделаешь, у меня слабость – потворствовать пороку. И все-таки не до такой степени, чтобы прослыть полным кретином.

Он все выслушал и все взвесил. Думается, мне удалось найти стоящую приманку.

– Согласен,– сказал он после короткого раздумья.

И добавив, что хватит уже торговаться – вот тебе на!– он завел долгий разговор, с тем чтобы расположить меня, доказать мне свои благие намерения и в то же время отработать свою выручку.

Как я и предполагал, он слыхал все, о чем мы – Буска с компанией и я – говорили в бистро у Фирмена. Точно так же раньше, в цеху, он слышал, как начальник, Рьессек, рассказывал им, что я разыскиваю Демесси и буду ждать их на площади Балар. Самому Шерифу никто ничего не говорил, и никто ни о чем его не просил, во-первых, потому что если он и знал Демесси, то не был с ним настолько близок, как другие; и во-вторых, что такое «грязный козел»[7]? На него порой и внимания-то никто не обращает, как будто его и вовсе нет. Но «козел» уж там или нет, а Шериф кое-что знал насчет Демесси, кое-что такое, чего другие не знали и о чем сам он, конечно, никому не рассказывал, вот он и пришел в бистро, чтобы разведать, откуда ветер дует. Когда я остался один, он не отважился подойти ко мне.

– Никогда не знаешь, как тебя примут, понимаешь, друг?

– Я не такой. Овернец, турок или мавр – для меня все едино. Особенно когда я при исполнении обязанностей.

Шериф не знал этого. И потому позволил мне тогда уйти. Зато ночью пораскинул мозгами и решил, что была не была, но если обломится хоть немного деньжат… Само собой, если меня интересует его мнение, три косых – это нежирно. Он рассчитывал на более значительную сумму. Тем более, что он, можно сказать, вошел в долю с приятелем.

– Как это?

– Я бедный круйа[8], друг…

Оказывается, он не умел читать. И вообще плохо разбирался в нашей цивилизации. Один приятель, который когда-то чему-то учился в школе, помог ему найти мой телефон в «почтовой книге» и позвонить мне. Шериф собирался расплатиться за эту услугу.

– Три тысячи,– сказал я.– И ни гроша больше. Хоть ты один, хоть вас целая шайка.

– А как же наследство…

– Брехня все это.

– Ну да?

– Точно.

– О чем тогда речь?

– Не твое дело. Адрес?

Он как раз подошел уже к этому моменту. На другой день после того, как Демесси не вышел на работу, он встретил его на улице Вожирар. Встретил и глазам своим не поверил. Демесси был неузнаваем, разодет, как милорд. Тут что-то не так, решил он, это не Демесси. Кто-то на него похожий, либо это его брат-близнец. Короче, с не совсем ясными намерениями (я высказал предположение, что он имел виды на кошелек Демесси, но Шериф заверил меня в своей честности) мой круйа увязался за элегантным господином. И кто бы это ни был – Демесси или его двойник,– он довел его до улицы Паен.

– Улица Паен?

– Это чуть пониже, если спускаться,– сказал араб.– В аккурат у того моста – моста Мирабо. Третий или четвертый дом справа по улице Паен, если идти от авеню Эмиль Золя. Улица Паен находится между авеню Эмиль Золя и улицей Жавель.

– Ты мог бы стать хорошим гидом. Шериф. Но хватит болтать. Ты пойдешь со мной, так будет проще. Если, конечно, ты не возражаешь.

Он молча заерзал на своем стуле.

– Ясно,– сказал я – Ты меня надул.

– Клянусь, друг, нет.

Он еще спрашивал, как же я не понимаю, Боже ты мой, что теперь он начинает задумываться, а не натворил ли он глупостей. В конце-то концов, если этот Демесси смотался из дома, с работы, в общем, отовсюду, а он, Шериф, увидел его разодетым в пух и прах, разве ему известно, что за всем этим кроется? Когда говорили о наследстве, это еще куда ни шло, но наследства-то никакого нет… Так что теперь ему кое-что стало виднее. Перспективы, прямо сказать, довольно мрачные. Разве не глупо будет вляпаться в какой-нибудь шахер-махер всего-то за полторы косых, а в лучшем случае – за три.

Тревога его была непритворной. Она-то и служила мне гарантией неоспоримой ценности его сведений.

– Да будет,– сказал я,– не надо бояться, старик. Да и чего тут бояться? Я слыхал, что с тех пор, как начались события в Алжире, у вас среди единоверцев случается грызня. Но Демесси-то тут ни при чем. Он ведь европеец.

– Эти-то как раз хуже всего.

– Ты говоришь о европейцах, которые вхожи в политические организации североафриканцев?

– Да.

– Ну и насмешил ты меня. Демесси плевать на политику, чья бы она ни была: североафриканская или какая-нибудь молдавская.

– Во всяком случае, живет он… не всегда, правда, но время от времени… в бистро-гостинице, которую держит мусульманин.

– Кроме шуток?

– Факт. Я там ночевал одно время. И знаю, о чем говорю. Я знаю тьму типов из наших, которые там живут. Вот так мне и стало известно, что он один занимает целую комнату, десятый номер, самый лучший… один. А в остальные Амедх – это хозяин – набивает нас по пять, по шесть человек.

– Десятый номер, говоришь? Да ты, я вижу, много чего знаешь!

– Я справлялся. Мне хотелось рассказать вам побольше всяких сведений. Только я рассчитывал на большее, а не на три тысячи.

– Вот они, держи,– сказал я, протягивая ему три ассигнации.– Думаю, ты говоришь правду. Тем хуже для меня, если я ошибся.

– Я же сказал.

– Боже мой! Что может делать Демесси в гостинице для арабов, да еще вдобавок разодетый, словно принц?

– Понятия не имею.

– Может, он прячется?

– Не знаю.

Я задумался на несколько секунд.

– Ну что ж, скоро все узнаем. Так ты говоришь, десятый номер?

– Да.

– И вход, конечно, через бистро?

– Нет. Сбоку есть коридор.

Придется попытать счастья.

В первый раз я проехал мимо бистро за рулем моей «дюга», просто чтобы определить место. Тусклый свет – что-то вроде смеси нищеты и порока,– который бистро отбрасывало прямо перед собой на тротуар, придавал ему сходство с несущим гибель маяком. Я поставил свою машину на некотором расстоянии, в той части улицы Паен, которая под прямым углом сворачивает к реке. Там стояло немало машин, и в частности одна американская, двухцветная, разукрашенная, точно ларец какой, за ней-то мне и удалось приткнуться. Пожелав от всей души, чтобы моя старая колымага устыдила владельца этой современной кареты, я направился в сторону бистро на своих двоих.

Окна, видимо, так давно не мылись, что стекла вполне могли сойти за матовые. Тем не менее, проходя мимо, я, не останавливаясь, попытался заглянуть внутрь сквозь покрывавшую их грязь. Слабый чахоточный огонек – отнюдь не лучезарный – едва освещал зал с низким потолком, стены которого были выкрашены чем-то вроде морилки. К одной из стен была прикреплена вырезанная из бумаги рука Фатимы[9] с загнутым большим пальцем. За стойкой восседала смуглая туша, величием своим не уступавшая расплывшемуся камамберу, а красочностью – лопатке для торта. Несомненно, тот самый Амедх. За столом темного дерева, возле исходившей дымом печи, трое задумчивых арабов играли в домино. Непохоже было, чтобы трактирчик сообщался с коридором, о котором рассказывал Кахиль Шериф.

Коридор этот начинался тут же, справа, за плохо закрывавшейся дверью с разбитой задвижкой. Я толкнул дверь. Против всякого ожидания, она без особого шума повернулась на своих петлях. Тем лучше. Я вовсе не хотел привлекать к себе внимание, и, если Демесси был здесь, я собирался застать его врасплох. Его странное поведение оправдывало мое.

Мы были на равных! Что он там затевал, в этом жалком трактире? (Заглядывая туда время от времени, по словам моего осведомителя.) Не изображал же он там, словно в театре при аншлаге, невесту пирата, ту самую, из песенки в «Трехгрошовой опере»:

…вы в расчете со мной,–И мои лохмотья видя и такой трактир дрянной…[10]

Ну, прежде всего, лохмотьев он не носил. И даже совсем напротив. Бедуин уверял, будто он одет с иголочки, в самый модный костюм. Если это подтвердится, то, мне думается, дело тут уже не просто в бегстве из родного дома, от семейного очага.