С танком Лебеденко примерно та же история. Это вам не «Т-34», которого до ужаса боялись танкисты вермахта и СС. И не «КВ», который в 1941 году один сдерживал наступление немецких частей, а вышел из боя без ущерба для себя только после того, как кончились все боеприпасы. Нечем уже было отстреливаться. Вот это действительно было настоящее чудо-оружие. Танку Лебеденко до таких высот было не добраться по определению – хотя бы в силу того, что единственный изготовленный опытный образец с двигателем, который свинтили с трофейного «Цеппелина», начал с того, что намертво завяз на испытаниях. Тем и закончил «Царь-танк». Вытащить его не смогли, поэтому пришлось разобрать на месте на детали. И было это еще в 1915 году. То есть диагноз, конечно, не как у автомата Федорова, но в той же плоскости.
Остается самолет «Илья Муромец». Тут, казалось бы, мне нечем крыть. Этот самолет существовал и действительно использовался русской армией в годы Первой мировой войны. Целых 60 машин было в действующей армии. 400 раз поднимались они в воздух. Сбросили 65 тонн бомб и уничтожили 12 вражеских истребителей. Подходит это под громкое определение «чудо-оружие, способное переломить ход неудачно складывающейся войны»? Мягко говоря, не убежден. Особенно если вспомнить два прискорбных обстоятельства. Во-первых, еще в апреле 1916 года немецкой авиации удалось разбомбить наш аэродром в Зегевольде. Повреждения получили четыре «Ильи Муромца». А это вам не эпоха Великой Отечественной войны, когда большое количество техники могли оперативно возвращать в строй. А во‑вторых, ахиллесовой пятой этого самолета были многочисленные технические неполадки, которые, в свою очередь, наслаивались на несчастные случаи. В результате этого было безвозвратно потеряно около двух десятков самолетов. И как следствие, уже в 1918 году на «Илье Муромце» не было совершено ни одного боевого вылета. Вы все еще будете называть этот самолет фактором, способным переломить ход войны?
Ладно, скажут мне, ударные батальоны действительно создавали, чтобы фронт не развалился. И приказ Гучкова Русскую Императорскую армию превратил в анархический свинарник. И с оружием победы не очень удачно вышло. Трудно с этими убийственными фактами спорить. А мы и не будем. Пора переходить к главному. Кто вывел Россию из войны и вычеркнул ее из числа стран-победительниц? Кто заключил оскорбительный для русского национального сознания Брестский мир? Кто окончательно добил армию? Большевики. Это они во всем виноваты! С них должен быть спрос за все. Вечный позор этим негодяям и предателям!
Сложно не согласиться. Большевики действительно вывели страну из войны, и именно поэтому не вошла Россия в число держав-победительниц. Брестский мир действительно способен оскорбить национальное сознание. И остатки Русской Императорской армии были действительно добиты выстрелом пьяного матроса в голову блестящего русского генерала Духонина. Все это правда. Но о большевиках мы еще поговорим подробно чуть ниже. Пока же я предлагаю не отвлекаться от главного – выяснить, под чьим идейным руководством происходило уничтожение армии и подготавливался выход России из войны. Кто несет прямую ответственность за ту самую украденную победу?
За ежедневными отборными проклятиями на головы большевиков как-то незаметно ушло на второй план, а потом и вовсе забылось главное: а кто все начал?
Кто первым заговорил о том, что неплохо было бы выйти из войны, чтобы спокойно строить новую прекрасную демократическую Россию и наслаждаться либерализмом? Не знаете? Уверен, даже не подозреваете. Ведь это сильно подорвет полученную за последние годы убежденность в том, что во всем виноват один только Ленин, и не будь его, не жизнь бы тогда была, а малина. И Деникина себе в свидетели позвать с его легендарными словами: «Следует признать, что в то время еще военная среда оказалась достаточно здоровой, ибо, невзирая на все разрушающие эксперименты, которые над ней производили, не дала пищи этим росткам».
Так вот, в обстановке полного развала всего, чего только можно, мысль о необходимости побыстрее закончить войну родилась, естественно, в головах членов Временного правительства. Причем размениваться по пустякам они не собирались, а сразу заговорили о сепаратном мире с немцами. Такие вот у этих людей были верность своим союзникам по Антанте и уважение к собственной армии, которая геройски дралась за престол и отечество. Впервые мысль о сепаратном мире была озвучена в августе 1917 года. Еще не только нет большевиков у власти, но даже генерал Корнилов только готовился начать свою попытку остановить эту вакханалию. Первым, кто заговорил про не только желательность, но и необходимость мира с немцами любой ценой, стали заместитель председателя Временного правительства Коновалов и советник министра иностранных дел, специалист по международному праву Нольде. Сделали они это, разумеется, не публично. Понимали, что могли бы получить от благодарной аудитории в ответ не только многочисленные грубые слова, но и меры физического воздействия. Поэтому прозвучало это предложение на закрытых политических совещаниях.
Одной из главных проблем членов Временного правительства было тотальное неумение держать язык за зубами. Что думали, то и говорили. Всем подряд, когда угодно и где угодно. Нужно ли удивляться, что вскоре о возможном сепаратном мире с немцами в Петрограде не слыхал только самый последний сторож-пропойца? Тем более, что говорили об этом с каждым днем все чаще и громче. Апогеем стало 20 октября, за пять дней до большевистского переворота. На соединенном заседании комиссий Совета республики по обороне и иностранным делам последний военный министр Временного правительства Верховский взял слово и предложил: в связи с катастрофическим сокращением материальных средств немедленно поставить вопрос об уменьшении численности войск и о предложении немцам мирных переговоров.
Вы понимаете, что означает эта инициатива в условиях ведения боевых действий? Даже допустим на минуту, что у нас с вами нет разложения на фронте и ударных батальонов, которые поддерживают порядок из последних сил. Как нет и революционной агитации, дезертирства и братания с противником. Нет, разумеется, и никаких безобразий в тылу. Предположим, у нас на дворе относительно благополучный с этой точки зрения 1915 год. Представим, что все у нас происходит без эксцессов. Идет привычная позиционная война. Немцы в нас стреляют из своих окопов, особо не высовываясь. Мы отвечаем им тем же. По два раза в день. Чтобы каждый помнил: идет война. И тут вдруг вам говорят: нечего здесь прохлаждаться, яйца соловьиные высиживать. У нас сокращаются материальные средства. Больше ваше безделье финансировать никто не будет. На ваше вполне резонное замечание: «А что же будет в этом случае с фронтом?» – вы получите презрительно, через губу: «Без тебя разберемся за переговорным столом с немцами. Сам военный министр так милостиво повелеть изволил. Есть еще вопросы? Все, пшел вон отсюда!»
К чести господина Керенского, он очень быстро оценил перспективы. Даже не государственные, а свои собственные. Очевидно, осознал, что бить его за это, и очень больно, будут отдельные лица и целые группы весьма озлобленных сограждан, носящих офицерские погоны. И хорошо, если только бить. Выбитые зубы потом можно будет вставить, порванный пиджак – выкинуть. Но ведь вероятнее всего – просто пристрелят, пользуясь революционной вседозволенностью и отложенной на время, но отнюдь не забытой обидой за генерала Корнилова. Умирать Александру Федоровичу категорически не хотелось. Он еще планировал долгие годы руководить свободной Россией. Поэтому Верховский, предложивший сепаратные переговоры с немцами, был немедленно отстранен от должности.
Верховский А.И.
Министр Временного правительства, предложивший начать сепаратные переговоры с немцами
Беда даже не в том, что подобные каиновы мысли озвучивались в правительстве воюющей страны. В конце концов, от порождения Милюкова и Гучкова ждать иного было бы наивно. Генетика кабинета министров сработала в полном объеме. Зря товарищ Сталин эту науку недолюбливал. Беда заключалась в том, что в разболтанной революционной стихией армии это предложение встретило если не поддержку, то по меньшей мере понимание. И не у какого-то штабного писаря или сердобольной сестры милосердия, а у командующего корпусом на Северном фронте, например. Генерал Будберг запишет в своем дневнике: «С точки зрения верности слову предложение, конечно, коварное, ну, а с точки зрения эгоистических интересов России, быть может, единственно дающее надежду на спасительный исход: для масс мир – это козырный туз, и его хотят взять себе большевики и возьмут, как только станут у власти».
