Читаем без скачивания У них что-то с головой, у этих русских - Анна-Лена Лаурен

Мой приятель Николай из Санкт-Петербурга разгуливает в модной толстовке с буквами «СССР» на груди. Коля носит ее не потому, что он хочет непременно вернуть советские времена. Он носит ее потому, что это стильно, – старые советские символы сейчас в моде. А еще потому, что считает советские времена периодом, когда Россия была могущественной. Это естественное состояние России.

Весна 2007 года, конфликт вокруг Бронзового Солдата между Россией и Эстонией в разгаре. Я обсуждаю его с Колей и Янсоном, которых числю среди своих лучших друзей. Оба – люди с высшим образованием, экономисты, окончившие Санкт-Петербургский университет. Янсон работает в телекоммуникационной компании в Санкт-Петербурге, а Коля – в компании «Рено» в Париже. Критически настроены по отношению к Путину и нынешнему российскому режиму. Знают иностранные языки, либеральны, много путешествуют. Таких, как Коля и Янсон, я всегда привожу в пример, когда критикую финскую журналистскую братию за устаревшие взгляды на Россию; но сейчас они с пеной у рта отстаивают безмозглую политику России по отношению к Эстонии. И делают они это по одной причине – речь идет о Великой Отечественной войне.

«Есть вещи, которые просто нельзя прощать. Эстонцы оскорбили Россию и нашу историю», -говорит Янсон. Я согласна, что время для переноса памятника — за несколько недель до Дня Победы — выбрано плохо. К тому же весьма неумно со стороны эстонского правительства осуществлять внутреннюю политику за счет отношений с Москвой. Откровенно говоря, эстонское правительство ведет себя просто глупо. Но факт остается фактом: эстонцы имеют право перемещать по своей территории столько памятников, сколько им будет угодно.

Я спрашиваю у Коли и Янсона: разве трудно понять, что Эстония просто не хотела быть частью Советского Союза? Вот поэтому эстонцы и вознамерились перенести памятник.

«Что значит „не хотела”? Так решили на Ялтинской конференции», — говорит Коля. «Да, но эстонцев никто не спрашивал». — «Анна-Лена, милая! Ты что думаешь, кто-то будет спрашивать такие маленькие страны, когда речь идет о большой политике?»

Тут я начинаю злиться. В России есть вещи, на которые реагируешь подсознательно, если ты финн. «Могу только сказать, что лично я ужасно благодарна, что Финляндия во время Второй мировой смогла отбиться от Красной Армии. Иначе нам бы не так хорошо жилось, как теперь», — ядовито отвечаю я.

Коля тут же торопится объяснить, что Финляндия — совсем другое дело. Вы были практически независимы еще при русских. А вот Эстония никогда не была полноценным государством.

Существует не так много вопросов, которые я не могу обсуждать со своими русскими друзьями, но это – один из таких вопросов. Мы просто прекращаем спор и говорим о другом. Нет смысла препираться весь день, а только это и может случиться, если мы продолжим разговор.

Вторая мировая война есть нечто столь священное для русских, что им совершенно неинтересно обсуждать другие точки зрения. Ничего особенного здесь нет – все народы похожи друг на друга. Но в открытых обществах рано или поздно возникает настоятельная необходимость сказать правду или изложить иной взгляд на нее. Немцы были вынуждены предпринять Vergangenheitsbewältigung[3], французы оказались лицом к лицу со всеми своими преступлениями, совершенными во время Алжирской войны.

Российское общество сегодня открыто больше, чем когда-либо в своей истории. Но открытость эта новая и хрупкая. В то же время русская уверенность в себе тесно связана с восприятием себя как могущественной державы с величественной историей. Отказ от подобного самовосприятия был бы болезненным, да русские и не видят причин для такого отказа. В обществе до сих пор не существует традиции критического анализа истории или всестороннего общественного обсуждения в западноевропейском смысле. В дискуссиях самих по себе недостатка нет: русские — народ весьма склонный к дискуссиям. Но споры о том, как толковать историю, ведет лишь небольшая группка либеральных интеллектуалов. Прочих все это совершенно не интересует, а менее всего эти вопросы интересуют правительство.

Во времена Ельцина наступила короткая передышка. Архивы были открыты, говорилось о лагерях ГУЛАГа. Борис Ельцин первым из российских руководителей признал, что Советский Союз развязал Зимнюю войну. Ельцин понимал, что коммунистическая система разрушила Россию; поэтому он хотел, чтобы правда вышла наружу.

Теперь все снова закрыто, и коммунистические беззакония считаются частью славного прошлого России. Руководство страны целенаправленно эксплуатирует советскую историю, ностальгию и тоску многих россиян по тому времени, когда страна была большой и сильной: «нас боялись».

Поэтому празднование Дня Победы — дело нелегкое. Но факт остается фактом: западный мир не в состоянии изменить русское восприятие истории — перемены должны прийти изнутри. Поэтому процесс будет долгим.

Сама я вношу свою лепту, споря со своими друзьями один раз в году. Пока мы еще не пришли к какому-то единому мнению — не считая того, что мои русские друзья теперь считают, что Финляндия всегда была самостоятельным государством.

Глава 9

Политика в России

«Честно говоря, на политику мне наплевать.

Единственное, что меня сейчас интересует, – это заработать денег и построить свою жизнь. Я же знаю, что никакой демократии у нас еще сколько лет не будет, так что я не собираюсь тратить на нее ни энергии, ни силы», – говорит Петр и лениво выдувает сигаретный дым через ноздри.

Петру – или Пете, как зовут его друзья, – двадцать шесть лет, он историк по образованию, происходит из хорошей семьи и владеет успешным маркетинговым предприятием в Москве. Мы встречаемся не очень часто, потому что оба слишком заняты каждый своей работой. Но мы поддерживаем отношения с тех пор, как я брала у него интервью как у молодого российского предпринимателя. Петя — человек любознательный. Среди прочего он интересуется Финляндией и тем, как Финляндия построила стабильную демократию и развитую рыночную экономику, одновременно умудряясь сохранять хорошие отношения с Москвой.

«Вы классные, — любит говорить Петя. — Вы все делаете правильно. Эстонцам неплохо бы у вас поучиться». Мы сидим в любимом Петином ресторане «Антрекот» на Никитском бульваре, в центре Москвы. Здесь элегантная обстановка, клиенты состоятельные. Но не нувориши. Средний класс в России увеличивается постоянно, все больше людей приходит к благосостоянию благодаря нормальной работе.

Петя — один из них. Конечно, стартовые условия у него были лучше, чем у многих, но свое предприятие он создал совершенно самостоятельно. Петя почти двухметрового роста, он крупный, с бритой головой и косичкой на затылке. Петя ездит на «Харли Дэвидсоне» и одевается в мешковатые джинсы и футболку, что весьма необычно для Москвы, где очень важно выглядеть представительно. Но у Пети свой собственный имидж. Он тщательно продуман и потому тоже производит нужное впечатление.

Петя — один из тех людей, с которыми я люблю поговорить о российской политике. Образованный, либерал, умный, много путешествует. И в то же время очень русский. Гордится своей страной. И реалист. «Я хочу жить в нормальной стране. В стране, где предпринимателю не нужно часами простаивать в очереди в налоговую инспекцию, только чтобы заплатить налоги. Я знаю, как обстоят дела на Западе, и мне больше всего хочется, чтобы я мог жить в подобном обществе. Но sorry – здесь это не работает. Сейчас, во всяком случае».

По словам Пети, в России все еще нет благоприятной почвы для демократии: «Демократия предполагает компромиссы. А у нас в России нет культуры компромиссов. Зато есть право сильного».

Несмотря на это, Петя необычный российский избиратель: он искренне верит, что ходить на выборы – важно. Со времени своего совершеннолетия он не пропустил ни одних выборов. И собирается ходить и дальше: «Я считаю, что нужно участвовать в выборах, хотя у моих партий нет ни малейшего шанса быть избранными. Но я все равно голосую. Это вопрос принципа. Демократию нужно поддерживать, и когда она слаба – тоже».

В то же время сегодня Петя хочет, чтобы статус-кво сохранялся. Как гражданин страны он волен ездить куда угодно и думать что угодно, и этого пока достаточно. «На самом деле я думаю, что никаких изменений при новом президенте не произойдет. По-моему, пускай все остается, как сейчас. О’кей, у нас нет демократии, как на Западе. Но я могу говорить и думать что хочу, могу ездить куда хочу, могу зарабатывать деньги. Мне этого достаточно. Меньше всего мне хочется революций — они в России всегда заканчиваются одинаково».

Многие русские рассуждают, как Петя, то есть стабильность для них важнее демократии. За последние восемь лет жизнь стала хоть сколько-нибудь более предсказуемой, раньше россияне этим не были избалованы.