Написано во вторник Страстной недели».
Довольная нелегкой проделанной работой, Жанна едва не утерла рукой пот со лба. Барон не удержался, чтобы не поинтересоваться:
– Тебе это письмо Голоса продиктовали или сама придумала?
– Сама! – гордо заявила Дева.
– Ну-ну… Надеешься, что годоны испугаются и бросятся в Кале садиться на корабли уплывать на свой остров?
Для Жанны, судя по всему, что Кале, что Бордо, все равно, немного посомневалась, потом сообразила:
– Нет, их нельзя так просто отпускать, они должны выплатить долг.
– Какой еще долг?
– Они должны заплатить за разрушенные города и разоренные деревни.
– Справедливо…
Когда послание было сочинено и запечатано, барон поинтересовался:
– Ты хоть подпись ставить умеешь?
– Нет, откуда?
Проворчав что-то вроде «могли бы и даровать такое умение…», Жиль предложил:
– Давай научу.
Целый час, забыв о проклятых годонах, дофине и даже самом письме, Жанна, высунув язык от старания, выводила на листе каракули. С нее сошло семь потов, не привыкшие к перу пальцы не слушались, чернила норовили расплыться кляксой, но девушка не привыкла отступать, и к концу урока подпись выходила уже вполне приличной и понятной. Выведя ее самостоятельно, Жанна гордо вскинула голову, как бы говоря: «Вот я какая!» Жиль с трудом сдержал улыбку.
При дворе инициативу Жанны восприняли как дурацкую выходку, а вот народ радовался: «Так этим годонам и надо!»
Правда, нашлись двое, одобривших поступок Девы, – прекрасный герцог и матерщинник Ла Гир. Первый – потому что восхищался всем, что бы ни делала Жанна, второй – потому что готов одобрить любой выпад против ненавистных годонов, слишком живым и болезненным было воспоминание о «дне селедок», когда совершившие большими силами вылазку осажденные были наголову разбиты куда меньшим числом осаждавших.
«День селедок» оставался открытой раной для французов очень долго. Дело было в осажденном Орлеане, вернее, рядом с ним. Узнав, что от Парижа в помощь осаждающим город англичанам отбыл обоз с продовольствием, французы и шотландцы решили этот обоз перехватить. Встреча произошла у деревни Руврэ, оттуда примчался гонец с сообщением, что огромное количество груженных бочками с копченой сельдью телег (около полутысячи!) остановилось на ночь и утром двинется в сторону Жанвиля.
Командующий франко-шотландской армией, оборонявшей Орлеан, граф де Клермон решил не терять времени и выступил вперед. На его беду, конным эскортом обоза командовал опытный Джон Фальстоф, он поспешил поставить обоз в круг, загородившись телегами с бочками сельди и оставив всего два выхода. Поспешно врытые в землю колья надежно защитили эти входы от конницы. Но и Клермон был не глуп, он выдвинул вперед своих арбалетчиков и малые орудия и принялся расстреливать обоз. Это столкновение могло войти в историю как первая победа артиллерии в полевом сражении, а вошло как полный разгром французов и шотландцев куда меньшими силами англичан!
Им бы расстреливать и расстреливать обоз, превращая и телеги, и скрывшихся за ними людей в месиво, но у командира шотландцев сэра Джона Стюарта не выдержали нервы, и он бросил своих людей в атаку, спешив их! Атака захлебнулась, следом бросились уже конные французы и тоже налетели на копья и огонь английских арбалетчиков. Фальстоф времени терять не стал, его контратака оказалась куда более удачной. Потери французов были велики, Ла Гир скрипел зубами, вспоминая, как пришлось удирать от годонов, рискуя в противном случае попросту попасть в плен!
Барон с интересом наблюдал, как кипит от негодования Жанна, слушая Ла Гира, в речи которого отдельные внятные слова оказались лишь вкраплениями в отборные ругательства. Разгоряченный Этьен был просто не способен следить за своими выражениями. Но не ругань возмущала Жанну, де Ре видел, что она понимает нелепость поведения шотландцев и французов, это казалось самым поразительным – юная девушка, почти дитя, явно понимала, что действовать нужно иначе.
– Жанна, а что ты бы сделала?
Она успела ответить, пока Ла Гир не вспомнил еще тысячу чертей:
– Предложила годонам сдаться.
От нового потока брани их спасло только то, что слова попросту застряли в горле Ла Гира, на мгновение бедолага потерял дар речи. Предлагать годонам сдаться вместо того, чтобы бить их?! И эта чокнутая собирается воевать с англичанами?!
Жиль снова опередил словесный поток неугомонного Этьена:
– Они бы отказались, тогда что?
– Тогда… нельзя было не только спешиваться, но и конными идти на штурм обоза!
Ла Гир с трудом проглотил все неизлившиеся бранные выражения и уставился на девушку, спокойно рассуждавшую на тему тактики боя:
– Нужно было навести много орудий сразу в одно место, разбить телеги там, потом передвинуть и повторить в других местах, потом еще… И все это время не сходить с коней и не приближаться к обозу. Тогда французы были бы готовы к атаке годонов…
Жиль едва сдержался, чтобы не зааплодировать. Деревенская девчонка оказалась умней прославленных военачальников! Конечно, хорошо говорить, сидя в башне замка, а не на поле боя, но далеко не все и в этом случае могли сообразить, что делать. Ла Гир тоже не сразу пришел в себя, но, когда поверил, что Дева способна не только убеждать в непротивлении, но и рассуждать, как опытный военачальник, разразился таким восхищенным потоком ругательств, что девушке поневоле пришлось закрыть уши руками. Но Этьена не остановить, восторг от сообразительности Девы фонтанировал из него несколько минут. Закончилось все заявлением, что если в Орлеане будет Дева, то годонам п…ц!
Де Ре насмешливо смотрел на восхищенного вояку и закрывшую руками уши Жанну. Наконец и Ла Гир понял, что перебрал с руганью и поминанием чертей, отвесил какой смог вежливый поклон и попросил у Девы прощения.
– Вы должны прекратить ругаться и клясться, Этьен! Поминаете имя Господа вместе с нечистой силой!
– Но я не могу не клясться!
Про ругательства Ла Гир скромно умолчал.
– Если не можете не клясться, то клянитесь хотя бы вон своей дубиной, на которую опираетесь.
– Хорошо, – вздохнул Этьен.
Вечером в беседе с Жилем Ла Гир отвел душу, вспомнив все ругательства, которые только знал или изобрел за свою жизнь. Из его длинной тирады барон понял одно – лучше Девы никого нет! С этим Жиль не согласиться не мог.
Конечно, никакого ответа на свое послание Дева не получила, англичане только посмеялись, мало того, они задержали одного из отправленных герольдов, передав со вторым, что первого непременно сожгут. Как и саму Деву, стоит ей попасть к ним в руки. Жиль смотрел на девушку, пытаясь понять, испугалась она или нет. Если испугалась, то все ее слова пустая бравада и тогда дело плохо.
Нет, не испугалась, но почувствовала себя виноватой из-за оставшегося в плену герольда.
– Недолго осталось годонам хозяйничать на нашей земле!
– Дофину бы твою уверенность… – пробормотал барон. Он встретился с епископом и попытался хотя бы того настроить в пользу девушки. Реньо де Шартр на словах был за, но подталкивать Карла категорически не желал:
– Всему свое время, всему. Придет время, и эта Дева понадобится… Нужно еще подумать, куда наступать сначала, возможно, и не Орлеан должен быть первым. Он в осаде уже много месяцев, подвезут продовольствие, еще посидят. Может, важнее короновать дофина в Реймсе?
И тут Жиль понял, откуда ветер дует! Что для епископа Орлеан? Не больше, чем город на Луаре, а вот Реймс означает его собственную выгоду! Для Шартра получение епископства куда важнее всей Франции, вместе взятой.
– Но без Орлеана невозможен Реймс!
– Так уж и невозможен?
– Конечно! Англичане готовы высадить в Кале подкрепление, если Фальстоф успеет его привести, то Орлеан не просто падет, он будет разрушен до основания или, наоборот, превращен в неприступную крепость, только уже английскую!
– Разрушен до основания?..
Жилю очень не понравилась эта задумчивость епископа. Он понял, что поделать ничего не сможет, и решил идти напролом. В качестве тарана был использован Ла Гир. Только услышав о возможности направить войска не к Орлеану, а еще куда-то (Жиль на всякий случай не стал говорить, куда именно, чтобы не выдать себя перед епископом с головой), Этьен помчался к Его Высочеству. Напор Ла Гира сделал свое дело, дофин со вздохом согласился с необходимостью не просто поторопиться, а поторопиться по-настоящему.
Но Ла Гир и Жиль рано обрадовались, епископ придумал новую каверзу… Прежде чем привлекать Деву в качестве знамени наступления, следовало основательно проверить ее с заключением богословов. Сделать это нужно в Пуатье, где таковых найдется немало. Довольный своей задумкой Шартр потирал руки. За это время Орлеан может пасть, и дофину не останется ничего другого, как наступать на Реймс. А невыносимый барон де Ре со своей девчонкой перестанет болтаться под ногами.
