- Привет, - сказал Толик. - Вот я и пришел.
- Понятно, - сказал Сашка.
Ну конечно, подумал Толик, отдыхиваясь, чего тут не понять. Но до чего же несчастные люди - китайские кули! Впрочем, вдвоем они управились с сумкой без особых трудностей.
Сашка явно успел приготовиться к его приходу: половина стола была свободна и казалась какой-то нежилой, хотя там как раз не было ни машинописных невнятных листочков, ни полусобранных схем, а чинно-благородно стояла полупустая бутылка "Плиски" (та же, наверное, что и в прошлый раз).
- Пошли на кухню.
Они пошли. И пришли. И Толик увидел.
- Возьми рюмки, налей и возвращайся, - приказал Сашка.
Толику мигом расхотелось пить, как только он увидел, что творилось на кухне. Может, просто поужинать бы не помешало, но там на сковородке доходили до окончательной готовности огромные, толстые ломти истекающего соком мяса... И картошка, и еще какая-то зелень, и запах, и, господи помилуй, а Людочка меня такой дрянью кормит...
Видимо, на его физиономии так явно отразилось вожделение, что Сашка был просто вынужден, молвив: "Погодь", - отвернуться к плите и продолжать кулинарную возню.
- Всё, - сказал он наконец.
И, повернув один за другим оба газовых крана, улыбнулся с видом оператора, завершившего работу на мощной, сложной и даже, может быть, опасной установке.
- Ясно, - сказал он, - ты ожидал, что я тебя угощу акридами на родниковой воде. Стипендия была...
Да, сегодня у Сашки было все, чего только могла пожелать его душа, и Сашке явно было приятно, что жена выгнала Толика именно в такой вот удачный день. Нет, решил Толик, это уже слишком, это уже гастрономический разврат.
Они предавались разврату, Сашка расспрашивал о семейной жизни, а Толик разъяснял, что на развод никто не подавал, просто не могли пока успеть, да Людочка едва ли и хочет, что выписывать его пока не собираются, кажется, уже и права не имеют, что от работы ему жилье не светит и не может пока светить... Как ни странно, эта замечательная беседа никоим образом не лишила Толика аппетита.
- А теперь хлопнем, - предложил Сашка.
Они хлопнули знатно, не прошло и получаса, как бутылка оказалась уже пустой на три четверти.
- Между прочим, этот твой опус меня вдохновил на некоторую пародию. Хочешь полюбопытствовать? - спросил Сашка.
Толик был настроен благодушно. В конце концов, опус так опус... Можно и полюбопытствовать, тем более делать больше было нечего.
Они стояли на холме, ожидая чего-то, хотя ждать - они знали - было бессмысленно. И опасно было ждать, потому что солнце ярко освещало землю и море - гавань, полную кораблей, город, полный воителей, великий город, горделивый, грозный и развращенный. И сверкали под лучами величественного, царственно-прекрасного, благодетельного солнца их крылья - огромные уродливые матово-беловатые массы, угрюмо нависавшие над землей и над морем. Мерно раскачивались они под ударами несильного ветра, и мастеру казалось, что дыхание этих чудовищ незримой смертью по капле выливается на траву, и даже тень от них, казалось ему, была более густая и сизая. Эти неуклюжие гиганты были совершенно неуместны здесь и сейчас, они были просто невозможны днем, под ярким солнцем, на берегу винноцветного моря.
- Смешно, правда? - сказал его спутник. - Это крылья.
- Да, - ответил мастер, - крылья.
Ему не было смешно, потому что это слишком мало напоминало крылья, прекрасные белоснежные крылья, обладание которыми только и может дать смертному право вознестись в обитель богов, ибо прекрасное божественно и вечно.
- И обалдеет же царь, если увидит!
- Лучше бы не видел, - ответил мастер.
Этот миг не принес ему радости - прекрасный, великий миг, когда они готовы были уже совершить то, чего не совершал никто из людей. Только приятно было сознавать, что спустя несколько минут никакой царь, даже самый великий на свете, - никто на свете не сможет уже им помешать. Свобода, безусловно, есть высшее благо, к коему надлежит стремиться, используя любые средства. Средства казались ему грубыми, непристойными, кощунственными. Как клятвопреступление.
- Это кощунство, - тихо сказал он.
- Это жизнь, - ответил его спутник. - А кощунства на свете вообще не бывает. Ну, как великих царей.
- Ошибаешься, юноша.
Он стоял совсем рядом, великий царь, сверкающий драгоценными облачениями, и мастер вновь ощутил страх - рабский страх, недостойный свободного человека.
- Ох, и любят же цари дешевые эффекты! - услышал он. - Великие цари в особенности.
Царь был один, один и без оружия, и мастеру показалось, что именно поэтому он выглядел еще более царственным. Великий царь, властитель, повелитель островов и городов, гроза морей...
- Так чем же это ты занят, мастер? Таким кощунственным?
Мастер молчал, потому что бежать было уже поздно, а оправдываться он не мог: он оставался пока еще свободным человеком, не оправдывающимся даже перед царями.
- Да вот улететь от тебя собираемся, великий царь. Знаешь, вот как птички летают...
Царь посмотрел на говорившего, улыбнулся (несмышленый ребенок, какой с него спрос). Посмотрел на мастера, и мастер почувствовал, что от свободного человека почти ничего уже не осталось, что надо сейчас же рубить канаты, если он хочет сохранить хоть крохотный кусочек свободы, которая, безусловно, есть высшее благо... И не было сил рубить канаты.
- Так что же, мастер, эта штука в самом деле летает?
Двое ответили почти одновременно.
- А ты что, не видишь, что ли?
- Она должна подняться над землей, великий царь...
- Помолчи, мальчик, - приказал царь; в голосе его не было злобы.
Злобы не было в его голосе, но мастер сразу же признал за ним право приказывать, повелевать, затыкать глотки и отрезать языки.
- Я долго размышлял, великий царь, - смиренно сказал он, - и мне кажется, что этот... аппарат поднимется на высоту, быть может, сотен локтей.
- Забавная игрушка, мастер. Но неужели ты надеешься бежать с острова? Согласен, придумал ты неплохо...
- Это я придумал!
- Помолчи, пожалуйста, - сказал мастер.
Да, парень был прав: только он один и мог выдумать такое. Мастер знал это, но ему не было стыдно, ибо настоящий мастер должен делать прекрасные вещи, вызывающие восхищение. А это - это не было прекрасно.
- Тебе не уйти с острова живым, мастер.
- Эх, и воображала же ты, великий царь!
- Помолчи, мальчик. Ты нанес мне оскорбление, и я прощаю тебя лишь потому, что ты глуп и молод. Ты же знаешь мой флот, мастер...
Он кивнул: он отлично знал, что такое флот, подвластный великому царю, парусный флот, стремящийся по волнам со скоростью ветра.
- Это его работа, царь! И ты боишься...
- Замолчи!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
