по-прежнему ездил верхом, обучался ратному делу, изучал науки, вернее, то, что понимали под ними в Ордене. Алъэксий уж думал не придется исполнять клятву, на Некра начал глядеть почти так же дерзко, как до их поединка, приосаниваться при каждом удобном случае: мол, ты говорил, что мне с калекой возиться придется, а оруженосец-то — орел. Да только нет ничего хуже разрушительной потусторонней мощи, впитанной живым человеком. В пирамиде сидела гнуснейшая тварь, которую следовало уничтожить любым путем — темный библиотекарь — а потому никто не сдерживался. В мир врывались самые убийственные проклятия и сущности.
Среди обычных людей рождались шаманы, медиумы, пророки и метаморфы. Многие затем входили в кланы. Рыцари — тоже не брались из неоткуда. В отношении самого первого высшего магистра до сих пор ходило много легенд. Некоторые утверждали, что тот являлся некромантом, презревшим все правила и не позволившим умереть лучшему другу — обыкновенному человеку. Тот и стал первым рыцарем, а потом клан разросся. Раньше Некр не верил этим россказням, сейчас просто старался не задумываться о них. Одно являлось неизменным: все они — и смертные, и переродившиеся — люди, изменившиеся так или иначе. Почему — загадка бытия. Однако кроме четырех основных кланов имелся еще и пятый.
Библиотекари рождались в семьях обычных людей и до определенного момента от них практически ничем не отличались. Лишенные магии, безобидные и слабые, они обладали способностью убеждать. Причем, столь сильной, что противостоять ей было практически невозможно.
Пока библиотекарь копил знания и применял их, он был неподвластен ни старости, ни болезням. Если считал, будто узнал уже достаточно, уходил за Рубеж и… (Некр не знал точно) вряд ли после пребывания в другом мире вновь рождался в человеческом теле. Возможно, становился кем-то абсолютно иным. Любили библиотекарей на той стороне, почитали как лучших из людей: величайших творцов, делающих и мир, и человечество лучше.
Вот только не все они оказывались таковыми.
Рыцари не способны отказаться от веры в человечество. Они могут убивать насильников и убийц, но никогда не скажут, будто все люди плохи и недостойны защиты. И устраивать войны или голод они не станут тоже. Некроманты никогда не предают своих коллег и тех, кого отнесли к кругу близких, даже если это человечки, а еще патологически правдивы. Метаморфы всегда будут стоять на страже звериных, кровожадных сил, но у них уже не все столь однозначно, на то они и живые: легко проявляют агрессию, часто сходят с ума, поддаются манипуляции и обману, хотя чуют ложь. С колдуньем и ведьмами — еще сложнее. Они бывают разными: злыми и добрыми. Теми, кто помогает за вознаграждение и творит кровавые ритуалы, продлевая молодость и жизнь. Библиотекари тоже случаются темными.
Умение расположить к себе собеседника и убедить в собственной правоте — сильнейшее оружие и искушение, с которым мало что способно сравниться. Библиотекари обожают тайны и интриги, а еще — различные теории, которые они пробуют воплотить в жизнь. Именно они берутся за создание идеального человека и общества, выдумывают новые культы, развязывают самые кровопролитные войны и насаждают идеи.
Если народ внезапно снимается с места и уходит искать нового пристанища, в том, скорее всего, виноват библиотекарь. Если племя воспылало верой в нового божка и начинает приносить ему кровавые жертвы, истязая соседей — тоже он. Идеальные манипуляторы, крутящие людьми и сверхами, как им вздумается — очень неприятные существа, коих раньше или чуть позднее все остальные кланы, собравшись вместе, ставят на место. Однако иногда играть в демиургов им надоедает, и какой-нибудь библиотекарь берется за свое обожествление — как понимает это сам, то есть стремится устранить магическую импотенцию.
Если какой закон и всеобъемлющ для всего мироздания, то это — сохранение энергий и состояния. Стоит библиотекарю начать постигать магию, и его способность убеждать пропадает. При этом сила библиотекаря очень агрессивна, а когда входит в противоборство с мощью природной и потусторонней… лучше извержение вулкана, честное слово.
Внутри Ромуана поселилась неизлечимая болезнь. Через три года он уже не столь резво бегал и вскакивал в седло. Когда он однажды, резко поднявшись, вскрикнул, Алъэксий пришел к Некру. А тот, если и сумел помочь, то немного. Он знал, как отсрочить переход за Грань даже у смертельно раненного или больного. Некроманты умеют договариваться с Госпожой как никто, но не в этом случае.
Самое страшное, Ромуан остался собой, нисколько не изменившись внутренне: подвижный, смешливый, не по-рыцарски смекалистый юноша в самом непоседливом возрасте, какой только можно представить. Который уже через несколько месяцев не сумел сесть на коня, а потом и вовсе слег в постель и больше не поднялся.
Навещая его, отвлекая, рассказывая байки, которыми с ним попросту некому было бы поделиться в Ордене, Некр часто вспоминал себя в последний свой человеческий год. Как же он боялся! Нет, не смерти, не перехода, а что все зря, и он не сумеет оправдать надежд учителя. Смотрел на юношу, который на свете пожил совсем чуть, и осознавал: все его терзания в сравнении с тем, что испытывает Ромуан — сущая глупость. Некр ведь никогда не жил ради одного лишь перехода. У него имелось любимое дело, о его подвигах разного, порой дурацкого, толка сказывались легенды, и он точно ни о чем не жалел, удалившись в очень преклонных годах в пещеру с книгами по магии. А Ромуан всего этого лишился, более того, вынужден был терпеть до двадцатилетия — после которого, скорее всего, ничего уже не случится.
В гостевом зале трещали факелы, почти не разгоняя уютный полумрак. Скалилась каменная голова снежного барса над камином. Снисходительно смотрели со стен изваяния великих некромантов прошлого. На широкой столешнице, сотворенной из среза огромного баобаба, сделанного вдоль ствола, стояли блюда с фруктами и вино. Еда здесь никогда не портилась, находясь под соответствующими заклинаниями: Некр являлся не единственным умником, забывающим обо всем в лаборатории.
Желудок глухо взвыл, стоило Некру оказаться близ стола, но при одном лишь взгляде на визитера чувство голода притупилось, а затем и исчезло. Тревога в груди превратилась в черную, иссушающую силы воронку урагана, а эмоции, коим Некр обычно не поддавался, опалили, закружили, заставили стиснуть кулаки и челюсти. Хваленая некромантская выдержка осыпалась прахом. Потусторонний ветер подхватил его, закружил и унес в Бездну.
Алъэксий сидел в одиночестве. Некроманты вообще не общительны, а в отношении этого рыцаря были излишне прямолинейны. Если бы Некр опоздал, обязательно отыскался бы кто-нибудь другой, вызвавший Алъэксийя на поединок: многие теряли учеников и знали, насколько это больно.
