Читаем без скачивания Золотая братина: В замкнутом круге - Игорь Минутко

А по хмурому, захламленному Невскому ветер метет листовки, обрывки газет, мусор. Прохожих мало. У хлебной лавки хвостом извивается серая очередь женщин – молчаливая и угрюмая. Витрины многих магазинов крест-накрест заколочены досками, в иных выбиты стекла. Прямо посередине мостовой печатает мерный шаг патруль – трое детин с окаменевшими лицами; тускло поблескивают длинные штыки винтовок. У афишной тумбы быстро собирается толпа, слышны встревоженные голоса:

– Декрет… Новый декрет!

«Большевики пекут свои декреты по пять на день», – думает князь Василий. Однако любопытство берет свое, и Василий Святославович старается протолкаться поближе к тумбе. Но не тут-то было! Толпа сгущается, становится непроницаемой и, кажется, враждебной. Лишь в промежутках между головами в платках, картузах, военных шапках и бескозырках князь Василий видит, как щетка, смоченная клеем, проводит крест-накрест по афише с ядовитыми оранжевыми буквами и цифрами: «22 сентября 1918 года в 20 часов в Рабочем клубе (бывший дворец Румянцева) лекция-концерт „Революция и культура“. Перед публикой выступит нарком просвещения А. В. Луначарский». На тумбе появляется плотный лист бумаги, на котором наверху чернеет лишь одно слово «Декрет». А текста не разобрать. Толпа волнуется.

– Кто грамотный? – женский голос. – Читай! Мальчишеский голос читает:

– В целях прекращения вывоза за границу предметов особого художественного и исторического значения, угрожающего утратой культурных сокровищ народа, Совет Народных Комиссаров постановил…

Толпа тяжело колышется, перекликается:

– Ишь ты, мать твою, все постановляют и постановляют.

– А за хлебом в лавке не достоишься!

– Постного масла по полфунта отпускають!

– Все товары буржуи попрятали.

– Намедни дровец нацелился куплять…

Старикашка беззубый, с личиком сухим и ехидным, гнет свое:

– Революция, граждане, революция!

Матрос в черном бушлате со спиной широченной и неумолимой:

– Это что за контрреволюционные разговорчики? Испуганно притихла толпа.

Женский голос с интонациями заискивающими:

– Читай, мальчик, читай!

Повернулся князь Василий от толпы и тумбы с декретом, зашагал прочь – от греха подальше. Еще некоторое время долетал до его слуха звонкий радостный голосок: «В случае неподчинения… Конфискация имущества… Заключение в тюрьму… Расстрел…»

«Нет, уважаемые господа и товарищи, – рассуждал князь Василий. – Все это без меня. Не я кашу заваривал, не мне ее и расхлебывать. Но приходится признать: надо быть злым гением, чтобы за год богатейшую страну ввергнуть в разруху и голод». И тут обнаружилась впереди высокая арка в сумрачном многоэтажном доме. «Во двор направо, кажется, второй подъезд, пятый этаж, а вот номер квартиры не помню. Ничего, сейчас разыщу. То-то Кирюшке праздник и удивление!» Вообразив все, что сегодня вечером ждет его и Кирилла Любина, университетского друга, князь Василий даже присвистнул от удовольствия, вновь вернулось праздничное, приподнятое настроение. Оказавшись в темном дворе, похожем на каменный колодец, Василий Святославович подошел ко второму подъезду справа от ворот, открыл тяжелую дверь. Навстречу из темноты пахнуло холодом, подвальной сыростью и кошками.

В это утро в читальном зале публичной библиотеки было безлюдно, тихо – лишь шелест страниц и холодно (отопление не работало). У высокого окна за столом, заваленным старинными книгами с золочеными обрезами и журналами второй половины XVIII века, сидел молодой человек с интеллигентным, волевым лицом, которому тонкий нос идеальной римской лепки и жестко сжатые губы придавали несколько надменный вид, что совершенно не соответствовало действительности. Кирилл Любин был по натуре человеком мягким, добрым, застенчивым, всецело поглощенным своим любимым делом, отчего многие считали его нелюдимым, замкнутым. А делом этим была русская история, и конкретным историческим временем, в котором проживал свою вторую жизнь Кирилл, являлся XVIII век – блистательная и во многом драматическая эпоха Екатерины Второй. Выросший в семье учителя гимназии (отец преподавал словесность), Кирилл Любин воспитывался на демократических традициях отечественной литературы, кумиры отца – Лев Толстой, Чехов, Короленко, Глеб Успенский – были его кумирами. Захар Петрович умер совсем недавно, несколько месяцев назад, когда узнал, что среди заложников, расстрелянных большевиками, оказались два его университетских друга. Умер сразу – от разрыва сердца.

Теперь Кирилл Захарович Любин, глава осиротевшей семьи, жил с матерью и младшей сестрой, пятнадцатилетней Лизой, в прежней отцовской квартире из пяти комнат, где самую большую, с эркером во всю стену, занимала огромная библиотека – гордость Любиных. И уже приходили из домкома – предстояло подселение. Любиным оставляли две небольшие комнаты, и возникла неразрешимая проблема: где разместить библиотеку? Тем не менее большевистский переворот Кирилл Любин принял, вернее, старался принять, потому что воля народа, его освобождение от гнета сильных мира сего были для Кирилла священны. «Мы живем судьбой россиян, – говорил отец, – во имя их просвещения, и другой цели жизни быть не может». И вот после октября 1917 года народ стал хозяином своей судьбы… «Стал или не стал?» – мучился вопросом Кирилл Любин, иногда совершенно не понимая решений и действий новой власти, объявившей себя народной.

Вот сейчас откроется дверь в читальный зал.

В этот момент Кирилл Любин погружен не в чтение старинного фолианта, не в первые русские журналы XVIII века – перед ним сегодняшняя «Рабочая газета», и он читает «Декрет», да-да, тот самый. «В целях прекращения вывоза за границу предметов особого художественного и исторического значения… – читает наш историк, и робкой надеждой прорастает его ищущая душа, – угрожающего утратой культурных сокровищ народа…»

Любин поднял голову – что-то беспокоило его. Ему было знакомо это чувство, вызванное чьим-то внимательным, изучающим взглядом. И чрезвычайно удивился: рядом за столом сидел еще один посетитель библиотеки – молодой мужчина, как ни странно, в белом летнем костюме, в петлице пиджака красовалась алая роза. Лицо незнакомца была прекрасно, но не на совершенные его черты обратил внимание Кирилл: он не мог оторвать взгляда от глаз – лучистых, ясных, полных добра, любви и мудрости. Странно…

«Не отказывайтесь от того предложения, которое сейчас получите», – прозвучало в сознании Любина.

Мужчина еле заметно улыбнулся ему, поправил прядь волос, упавшую на правую сторону лица. Любин увидел родимое пятно возле мочки уха в виде крохотной бабочки. «Господи! Да что же это происходит?» Историк был полон изумления. И решился.

«Кто вы?» – мысленно произнес он.

«Мое имя Грэд, – прозвучало в сознании Любина. – Возможно, мы еще будем встречаться. Это зависит от вас. А пока ни в коем случае не отказывайтесь от того предложения, которое сейчас получите».

Совпадение? Нет, знак судьбы. Дверь читального зала распахнулась, на пороге – князь Василий Святославович Воронцов-Вельяминов собственной персоной. Обвел зал быстрым взглядом, обнаружил Кирилла Любина у окна, устремился к нему, налетая на стулья.

– Кирюша! Друг любезный! Точно Клавдия Ивановна сказала: «Ищите, говорит, в библиотеке». – И уже у стола князь поднимает оторопевшего Кирилла за плечи, заключает в объятия: – Ну покажись!

– Василий? – растерянно произнес Любин.

– Я! Я! Дай расцелую, затворник!

Попав в объятия князя, Кирилл все-таки оглянулся – незнакомца уже не было. «Я заболеваю?… У меня зрительные и слуховые галлюцинации?…» А к ним уже спешит смотрительница зала.

– Товарищи! – И розовые пятна на щеках – от слова, к которому никак не может привыкнуть. – Где ваша революционная дисциплина?

– Пардон, мадам! – переходя на шепот, извинился князь Василий. – Виноват. Выйдем, Кирюша, радость моя несказанная. – И увлекает Любина из зала.

Оказались они на лестничной площадке…

– Рад! Неописуемо рад! – Василий Святославович по-прежнему полон возбуждения и несколько нервической энергии. – Жив – и уже славно. Узнаю, узнаю Кирилла Любина! Все летит в бездну: революция, брат идет на брата, гибнет Россия – а он за своими книгами…

– Россия не гибнет, – тихо, но твердо перебил Любин. – Россия не может погибнуть! На протяжении многих веков чего только не выпадало на ее долю! Подумай, ведь…

– Все! Сдаюсь, – перебил князь Василий и склонился к уху Любина, – у меня для тебя сюрприз! Сейчас ты поймешь, какой у тебя университетский друг… Помнишь, на четвертом курсе, когда лекции старика Соловьева слушали… Золотой сервиз графов Оболиных…

– Да, легенда о сервизе, – перебил Любин, ощутив, как мурашки побежали по спине.

– Легенда! А выходит, вовсе не легенда… – князь Василий опять перешел на шепот, – с Оболиными наш род в кровном родстве. Только… – он огляделся по сторонам, даже посмотрел вниз, на следующую лестничную площадку, – никому ни звука. Я проживаю при новой власти под чужой фамилией. Старший братец, Дмитрий, к белым подался. Так что опознают меня – и без лишних слов к стенке. А тебя за компанию. У Чека это быстро… Словом, вчера меня разыскал молодой граф Оболин, который объявился из-за границы – не то из Франции, не то из Финляндии, – прислал своего человека. И зван я к нему сегодня на тайный торжественный ужин по весьма знаменательному поводу. И на сей ужин ты поедешь со мной! Это имеет непосредственное отношение к твоей «Золотой братине». И больше ты из меня не выудишь ни слова. Сюрприз так сюрприз! Посему отвечай: ты едешь со мной или нет?