Саймон тяжело вздохнул.
– Вполне допускаю, что ты права. Но я тем не менее не теряю надежды, и, боюсь, так будет продолжаться до тех пор, пока не почувствую себя дряхлым стариком.
Последние слова он выговорил очень медленно и отчетливо. Фенела взглянула на отца и, повинуясь внезапному порыву, бросилась к нему и взяла под руку.
– Ну почему бы тебе не наведываться домой почаще? – с укоризной взмолилась она. – Зачем проводишь увольнительные в Лондоне? Только последнего покоя себя лишаешь. Если хочешь, мы сюда друзей назовем целую кучу, тебе будет интересно и весело!
– Ну и где же они, эти твои восхитительные, таинственные друзья? – саркастически осведомился Саймон.
Он резко выдернул свою руку из руки дочери и заметался по комнате. Через мгновение застыл, воздев ладони над головой.
– Надоело!!! – заорал он. – Все надоело, слышишь?! Свихнуться можно с тоски, да будь оно трижды все проклято! Надоело!
– Что надоело? – озадаченно спросила Фенела.
– Жить и умирать! – вопил Саймон. – Зачем это все? К чему? Чего мы достигли?! Я спрашиваю себя, спрашиваю вновь и вновь – и не нахожу ответа!
Паника на мгновение охватила его, затем, словно подавив в себе дальнейшие вопли отчаяния, Саймон рухнул в кресло перед камином и вытянул ноги.
– Хватит, – буркнул он. – Все. Сыт. Сыт по горло!
Он принялся растирать глаза, яростно прижимая их перепачканными краской пальцами.
– У меня голова разболелась… и глаза тоже.
– Хочешь, кофе приготовлю? – предложила Фенела. – Если у тебя что-то с глазами, почему окулисту не покажешься?
– Упаси бог! Ни за что! – Саймон дернулся в кресле, словно дочь хлестнула его плетью. – Не настолько же я еще стар! Ага, ты будешь поправлять мне на носу очки, подавать слуховой рожок, а отсюда уже рукой подать и до сидячей ванны с инвалидным креслом! Ради бога, готовь свой кофе и прекрати городить вздор!
В голосе отца звучала неподдельная досада, так что Фенела без дальнейших разговоров отправилась на кухню.
Глава третья
«И какая муха его укусила? – думала она. – Что же это с ним творится – никогда прежде ничего подобного не случалось…»
Пронизывающий насквозь внезапный водяной шквал обрушился на свертки, которые Фенеле пришлось тащить прямо в руках, и на ее тоненькое пальтишко, немедленно промокшее насквозь. Она пробиралась сквозь ливень, полуослепнув от безжалостных струй и проклиная все на свете, а в особенности предстоящую ей долгую дорогу вверх по холму, когда рядом с ней неожиданно притормозил автомобиль.
Она обернулась с радостной улыбкой, в надежде, что это Рекс, но, к ее удивлению, в машине сидел сэр Николас Коулби. Прежде чем заговорить с девушкой, ему пришлось опустить оконное стекло, и у Фенелы было достаточно времени, чтобы опомниться от изумления после столь неожиданного поступка со стороны сэра Николаса.
– Вас подвезти? – предложил он.
Фенела, немного поколебавшись, согласилась:
– Огромное вам спасибо, я промокла вся, до последней ниточки.
Он распахнул перед ней дверцу, впустил внутрь. Фенела разложила влажные свертки на полу салона: рыбу, запах которой уже начинал просачиваться сквозь газетную обертку, помидоры, выпиравшие из бумажного, на глазах расползающегося кулька, и прочие продуктовые богатства, небрежно рассованные по пакетикам и кое-как завернутые в бумагу.
– Как глупо с моей стороны, даже корзину утром не захватила» – пояснила Фенела. – Так устала, прямо руки отнимаются…
– Рад наняться к вам носильщиком, – ответил сэр Николас.
Фенела улыбнулась в ответ, толком так и не разобрав, шутит он или говорит серьезно.
Сэр Николас тронулся с места и некоторое время вел машину молча, после чего заговорил в своей обычной смущенной, запинающейся манере:
– Ваш отец был так любезен, что пригласил меня зайти как-нибудь в гости. Могу я воспользоваться его приглашением сегодня вечером? Мне нужно повидать майора Рэнсома, а застать его в лагере очень сложно.
– Ну разумеется! – ответила Фенела.
Она почувствовала, что пожелание увидеть Рекса Рэнсома было высказано всего лишь как благовидный предлог для визита, и терялась в догадках, что же могло послужить истинной причиной?
«Он явно не решается зайти просто так, по-дружески, – рассуждала она. – Не решается открыто идти поперек матушкиной воли».
– Как новая картина? – осведомился сэр Николас.
Было заметно, что он изо всех сил старается казаться разговорчивым и непринужденным, но Фенела почувствовала, с каким усилием дается ему каждый вопрос, и мысленно упрекнула себя за необщительность.
На самом же деле ее просто угнетали усталость и беспокойство, трудно объяснимые для постороннего.
– Картина окончена, – ответила Фенела, – и до деревни я добралась как раз на том самом такси, на котором ее отвозили на станцию. Иначе поехала бы на своем велосипеде…
Ну разве можно объяснить сэру Николасу все обстоятельства, предшествовавшие короткой поездке на станцию с плодом последних живописных усилий Саймона на заднем сиденье?
Не объяснить ему, как она полночи не могла сомкнуть глаз и как в течение долгих часов портрет стоял в темноте, в их с сестрой спальне, отчего и она, и My ощущали себя часовыми, собственной головой отвечающими за его сохранность, так что даже и уснуть не смели: как бы какой беды не приключилось с драгоценным для них полотном.
Но какими же смешными и надуманными казались теперь, при ясном свете дня, все их страхи… Однако вчера вечером, когда Саймон наконец полностью завершил работу, которую собирался назвать «Завтра», Фенела была твердо уверена, что Илейн ни перед чем не остановится, лишь бы не выпустить картину на суд публики.
Честно говоря, девушка даже сочувствовала Илейн, однако она не менее твердо знала, что, несмотря на, в общем-то, непростительную дерзость, допущенную Саймоном, портрет этот должен быть продан во что бы то ни стало – ради детей.
А просить Саймона переделать картину – дело абсолютно бесполезное: раз уж он задумывал что-нибудь, то никакая в мире сила не могла заставить его свернуть с намеченного пути.
И уж тем более для Саймона и речи быть не могло об исправлении уже законченной работы – уж скорее он смоет всю живопись до основания! В последнем же случае, как хорошо знала Фенела, пришлось бы ждать еще долгие месяцы, прежде чем отец вновь возьмется за кисть.
В конце концов опять-таки Фенеле пришлось выносить окончательное решение: она позвонила мэтру Боггису и постаралась, особо не впадая в панику, но все же весьма настойчиво, убедить его забрать картину немедленно.
К счастью, мистер Боггис привык иметь дело с художниками, и непостоянство их нрава было ему прекрасно известно, поэтому он сообразил наконец, в чем дело, и пообещал в самое ближайшее время прислать за картиной парочку своих ребят.
