Одна история была об особом сакральном месте на покинутой ферме по соседству – на склоне холма, куда она всегда приходила в марте, в любую погоду. Дома она замыкалась в отупляющей изоляции, а в солнечные дни украдкой уходила прочь, в свое особое местечко в поле. Холодный ветер колол ей руки, но там она могла быть едина с красотой окружавшей ее природы. В это защищенное место она приносила свои слезы матери-земле, которая могла утешить ее солнечным светом и тишиной. Именно в этом особом месте она пообещала Богу, что, если он позволит ей жить, она посвятит свою жизнь помощи другим детям, которые пострадали так же, как она.
Все эти воспоминания были частями развертывающейся истории, которую Дженнифер рассказывала мне и себе. Теперь ее история содержала два компонента – «два глаза», глядящих на внутренний и внешний мир, тогда как поначалу ее рассказ был одномерным, содержал лишь факты, но не душу. Конечно, этот интегрированный нарратив возник не сразу, при этом было много обходных путей и отступлений в регрессию, но история, которая возникала в результате наших совместных усилий, в целом более соответствовала истине, была более глубокой и осмысленной.
Дженнифер также сообщила мне о своих переживаниях «выхода из тела», имеющих непосредственное отношение к духовно-психологической точке зрения, которую мы приняли в этой книге. Вот что она сказала:
Когда я была близка к смерти и парила над своим телом в палате реанимации, возникло ощущение безразличия и покоя… беспристрастности… вижу тело подо мной. Промелькнула мысль: «Почему бы не покинуть его насовсем?». Но в то же время я боялась потерять свое тело из виду… Я не хотела этого. Наряду с этим, было ощущение связанности с чем-то бо́льшим, чем я сама. Было своего рода сознание другой стороны, более широкое… я не знаю, как сказать. Я думаю, это могли быть «прошлые жизни»… возможно… как будто что-то собирает сознание из прожитых жизней… было большее понимание, подобное взрослому состраданию к миру. В ту ночь я чувствовала, как мне жаль моих родителей. Мое сострадание не знало границ.
Этот рассказ, несомненно, созвучен некоторым размышлениям Уильяма Джемса в его Гиббертовских лекциях, прочитанных в Манчестерском колледже в 1908 году. Эти высказывания были неизвестны моей пациентке. Вот что говорил Джемс:
Многочисленные факты касательно разделенной или расщепленной человеческой личности, которые добыты гением некоторых медиков, таких как Жане, Фрейд, Принц… и другие, – феномены автоматического письма и речи, медиумизма и «одержимости» – эти аномальные или сверхъестественные факты [я считаю] позволяют уверенно предполагать, что возможно существование высшей «периферии сознания» (co-consciousness). Я сомневаюсь, что мы сумеем когда-либо понять некоторые из этих фактов, если прямо не воспользуемся концепцией Фехнера о великом резервуаре, в котором собирается и хранится память землян. Когда порог снижается и клапан открывается, обычно закрытая информация из этого резервуара проникает в разум исключительных людей среди нас… Я полагаю, что можно утверждать, что случаются религиозные переживания особого рода, которые с достаточной вероятностью указывают на связанность нашего сознания с более широким духовным окружением, от которого обычно отрезан обыкновенный благоразумный человек (а только такого человека принимает во внимание так называемая научная психология).
(James, 1977: 134–135)
Впечатляет сходство между опытом Дженнифер и идеей Фехнера о том, что может существовать измерение сознания, выходящее за пределы времени и пространства и содержащее общую память наших предков. Оно также напоминает о размышлениях Ференци (см. выше) о проявлениях поразительной мудрости Орфы у его пациентки RN и согласуется с юнговской идеей о существовании коллективного бессознательного за пределами личного бессознательного.
Нарциссические черты Дженнифер в начале нашей работы, то есть ее почти полная идентификация с самопрезентацией, и то, каким образом ее заменила способность соединиться со страданием своего подлинного я, с внутренней печалью, обнаруживает некоторые интересные параллели с духовно-психологическим сочинениями Кьеркегора. Он называл нарциссическое состояние эстетическим. По его словам, эстетический индивид живет в полностью бессознательной непосредственности, «запутавшись во внешнем и временном, «в тревожном опасении, что Вечность может прорваться и напомнить ему, что вся его жизнь есть ложь» (Kierkegaard, 1972: 183). Неспособный ни перед кем раскрыться, он также не может любить; следовательно, его жизнь пронизана бесконечной меланхолией и отчаянием – «истерией духа» (Kierkegaard, 1972: 193). В таком состоянии Кьеркегор видит только одно средство спасения – акт отчаяния. Для него этот момент является началом подлинной этически-религиозной жизни. В этом акте капитуляции и с его помощью человек (как это ни парадоксально) выбирает себя или, вернее, получает себя:
И когда все вокруг человека затихает, становится торжественным, как ясная, звездная ночь, когда душа остается в одиночестве в целом мире, – тогда перед ней является не какое-то выдающееся человеческое существо, но сама вечная Сила, тогда небеса как бы раскрываются и «я» выбирает самое себя, или, точнее, получает самое себя. Тогда душа видит высшее, то, что не способен увидеть никакой смертный взор, она видит то, чего больше никогда не сможет забыть, – тогда личность получает рыцарское посвящение, которое облагораживает ее навеки. При этом человек вовсе не становится кем-то отличным от того, что он представлял собою прежде, но он становится собою; самосознание внезапно складывается воедино, и он уже стал собою.
(Kierkegaard, 1972: 181)
Этот прекрасный параграф отражает убежденность Кьеркегора, что человеческое я является синтезом конечного и бесконечного, временного и вечного, свободы и необходимости. Незнание этого приводит к своего рода «истерии духа» или «болезни к смерти», которая погружает человека в одномерную внешнюю жизнь (нарциссизм), ведущую в никуда. Парадоксальным образом акт подлинного отчаяния – трагедию безвинного человека, которую стала признавать Дженнифер, – нес в себе намеки на невыразимое – свет, теперь проникающий через разлом и полностью признанный. К. Г. Юнг прошел через подобный опыт глубинного коллапса Эго с последующим обновлением жизни. Мы проследим юнговский путь во тьме в главе 8.
Околосмертные встречи с ангелом света
Следующий рассказ об околосмертном опыте попал в поле моего зрения в 2004 году после моей лекции на тему «Травма и душа» на конференции по религии и психологии, профинансированной квакерской группой Восточной Пенсильвании. В конце третьего дня конференции я отвечал на вопросы небольшой группы участников, которые ожидали индивидуальных бесед со мной. Мужчина средних лет подошел откуда-то сзади и сказал, что моя лекция вызвала в нем воспоминания о том, что было им забыто в течение многих лет. Это случилось, когда ему было 17 лет. Он начал рассказывать историю, потом с сомнением огляделся вокруг и сказал, что его история может оказаться «слишком странной». Другие люди в нашей небольшой группе почувствовали деликатность ситуации и потихоньку отошли прочь, оставив нас вдвоем.
Тогда Р. Диксон Белл рассказал мне сокращенную версию своей истории. Когда он закончил, я спросил его, записывал ли он когда-либо эту историю, а он ответил «нет». Я дал ему свой адрес электронной почты и предложил, если он захочет, записать историю полностью – это было бы способом отдать дань уважения тому, что было очень важно для него. И это может быть важно для других. Несколько дней спустя я получил по почте историю во всех ее подробностях с разрешением частично использовать ее для публикаций. Рассказ о том, как складывалось наше взаимодействие с ним в связи с этой историей, он позже опубликовал в местном квакерском журнале (Bell, 2006: 18–19).
Когда г-н Белл был подростком, у него было острое заболевание – серьезная инфекция средней части передней перегородки правого носового хода. Инфекция разъела носовую перегородку и ослабила один из артериальных сосудов мозга, который периодически разрывался, угрожая смертью от кровоизлияния. Он был в школе, когда артерия прорвалась, и он сразу же был отправлен в больницу, где попал под опеку опытного отоларинголога, на счету которого было множество успешных операций синусового прохода. Первоначальный прогноз был благоприятным.
Помимо постельного режима и постоянного мониторинга, проводились рутинные инъекции каждые четыре часа. Дни шли, а состояние г-на Белла необъяснимо ухудшалось. Он чувствовал, что слабеет. Вот история, рассказанная им самим:
Я бы сказал, что мое состояние ухудшалось и становилось отчаянным. Я заметил, как отводил глаза мой врач, как напряженно молчали мои родители, как у медсестер вдруг пропадал голос, когда они подходили ко мне. Моя больничная койка становилась смертным одром… Внезапно я ощутил себя плывущим по бескрайней бархатной тьме, абсолютно черной и комфортной. Я плыл и видел все вокруг, ликуя от свободы. Я изучил все пространство сферы, внутри которой оказался. Она была совершенной, за исключением малюсенького пятнышка прямо передо мной. Этот, так сказать, светло-голубой пиксель мешал полноте восприятия этой тьмы как прекрасной и успокаивающей. Это пятнышко раздражало меня и притягивало мое внимание. Я ощутил, что меня тянет к нему с огромной силой и скоростью. Свет нарастал. Я понял, что это было лучом, проходящим через портал, похожий на открытую сводчатую дверь. Свет был ярко-белым с голубоватым оттенком.
