А потом появились пришельцы. Он обнаружил их появление в атомоубежище, они возникли из небытия, и он посчитал их восстановившимися обслуживающими единицами, и попытался уничтожить их, заполнив убежище газом повторно. Появление этих существ ставило под угрозу выполнение возложенных на него функций.
Но все попытки расправиться с пришельцами оказались неудачными, две единицы все-таки прорвались к его залу, и теперь лопались корни силовых кабелей и энергия переставала поступать в его гигантский и сложный организм. Компьютер попытался удержать энергию в конденсаторах, но мощность их была мала, и конденсаторы распадались в пыль, а с их гибелью распадалась и личность компьютера. В последнем усилии он привел в действие все, что мог. Главный лазер ударил все сжигающим лучом в небеса, испаряя сгустившиеся облака, в последний раз метнулись по коридорам юркие агрегаты, заливая стены базы пламенем, разверзлись пасти ловушек, не дождавшихся своих жертв. У подножья холма начали рваться дистанционные мины, вырывая котлованы в песчанике, а компьютер еще продолжал бороться и в последнем своем усилии включил общий сигнал тревоги, наполняя мертвую тишину подземелья протяжным тоскливым воем.
Только тогда Голиков позволил себе обернуться.
СЕВЕРО-ЗАПАД ЮЖНОЙ АЗИИ,
19 ИЮЛЯ 2009 ГОДА. РАССВЕТ
К утру американец умер, не приходя в сознание. Рука его, сжимавшая ладонь Лебедева, начала стремительно холодеть, наливаясь тяжестью. Лицо Холорана заострилось и стало бледным. Он лежал на заднем сиденье автомобиля с открытыми глазами.
Лебедев с трудом встал, сложил руки американца на груди и повернул его голову лицом к восходящему солнцу.
Ветер угнал радиоактивные облака, и над землей воцарилась бездонная синева южного неба.
Из-за гор медленно выползал багровый диск солнца, — и алое зарево стояло над долиной.
Словно ничего не случилось, неподалеку в кустах запела птица.
Лебедев почувствовал, что он плачет.
Он сел, прижимаясь спиной к холодному бамперу машины, и смотрел на встающее солнце заплаканными глазами.
Он умирал и знал, что умирает.
Но близкая смерть совсем не пугала его. Просто было невыносимо обидно уходить в преддверии зарождающегося дня.
А смерть… Что смерть? В конце концов она — вечное продолжение наших надежд.
1986 год
РЕЗЕРВАЦИЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Давид сел, раскаянью оглядывая заставленный бутылками стол и белеющие вокруг стола листы бумаги. Ему стало муторно от мысли, что все это надо убирать.
Славное жилище было у лауреата премии Флиппса!
Рядом с постелью стояла любимая пепельница Давида. Из толстых вывороченных губ негритянки торчала недокуренная сигарета. Давид потянулся за ней и закурил.
Поеживаясь от холода, он подошел к столу и оглядел бутылки. Последним пришел Влах, это Давид помнил точно. Белеющие на полу листы были рукописью Скавронски.
Давид присел на корточки, собрал листы воедино и, вернувшись на постель, попытался прочесть написанное. Из-за разноцветных правок сделать это было довольно трудно.
За окном ударил орудийный выстрел. За выстрелом послышалось долгое карканье ворон у костела. Давид бросил рукопись на смятую постель и подошел к окну.
Уже совсем рассвело. Моросил затяжной дождь. Улица и тротуары масляно чернели от воды, и у здания совета стоял приземистый пятнистый танк, похожий сверху на размалеванную черепаху.
Улица была пуста.
Давид выщелкнул сигарету в форточку, вернулся к постели и облачился в халат.
Телефонный звонок застал его разбирающим рукопись.
— Алло?
На другом конце трудно дышал человек. Человек молчал.
— Алло? — раздраженно повторил Давид. — Я слушаю!
Послышались короткие гудки.
Давид положил трубку на рычаг и снова углубился в рукопись Скавронски.
«Водоем без лягушек можно смело уподобить стопке без закуси — и то и другое противоестественно.
Болото наше ничем не выделяется из тысяч таких же болот, а потому в особом названии не нуждается; всякая лягушка увидит в нем что-то знакомое и даже родное.
Жизнь на болоте отличалась высокой нравственностью и спокойствием. Обыватели вечерами вели бесконечные беседы, которые при всей их внешней несхожести сводились к тому, кто кого съел, в каком количестве, а также к тому, когда комар вкуснее — весной или в разгар лета.
Жил лягушиный народ в душевном равновесии и опасался лишь длинноногой и длинноклювой цапли, воспринимая ее, впрочем, как неизбежное природное зло…»
Звонок в дверь был неожиданным.
Давид торопливо собрал листы и сунул рукопись на книжную полку.
На лестничной площадке стояли два солдата в пятнистых комбинезонах и офицер, отличающийся от подчиненных лишь фуражкой с высокой тульей и витыми погонами поверх комбинезона. У офицера было неприятное белое лицо с темными глазными впадинами. Офицер смотрел на Давида с непонятным уважительным высокомерием.
— Господин Ойх? — голос офицера был требовательно резок.
— Да, — растерянно сказал Давид.
Офицер терпеливо ждал, и это несколько успокоило Давида. Он посторонился, пропуская незваных гостей в квартиру. Солдаты за командиром не последовали. Это также обнадеживало. При арестах солдаты вели себя более бесцеремонно. Несколько дней назад Давид был на приеме у стоматолога. Врача арестовали прямо в рабочем кабинете. Солдаты прошли мимо ожидавших в приемной людей, в кабинете послышался звук пощечины, и дверь медленно отворилась под тяжестью навалившегося на нее тела. Солдаты бесцеремонно рылись в вещах, разбрасывая бумаги и с треском кроша ампулы с лекарствами. Врач лежал в дверях, и с желтого лысого черепа стекала тоненькая струйка крови. В кресле сидел городской распорядитель, некстати собравшийся удалить кариесный налет; распорядитель жалобно спросил у руководившего обыском офицера, что ему делать; офицер бешено глянул на него и посоветовал распорядителю бежать к чертовой матери, пока ему есть чего беречь и лечить.
Давид вошел в комнату вслед за офицером. Тот бегло оглядел неприбранный стол и показал хозяину сложенную вчетверо бумагу.
— Я должен доставить вас к господину референту по государственной безопасности, — сказал он. — Вы можете взять вещи. Только поторопитесь со сборами!
— Разумеется, я не могу отказаться?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
