лет еще… И потом, видел я тебя в последний раз не в депо, а вчера вечером на вокзале…
— И тогда тоже было презрение, — с той же шутливой значительностью подхватил Афанасий. — И откуда оно в тебе появилось? А?..
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
⠀⠀ ⠀⠀
Поговорить серьезно не удалось. Домик был хотя и не маленький, из двух половин, и выстроен основательно, но каждый раз, когда Леонтий начинал говорить, он чувствовал, что за стенкой, прислушиваясь, замирают и жена Афанасия Пелагея и ее отец, и решил не рисковать. Он сказал, что у него действительно есть важное дело, но поговорят они о нем не здесь, а в лавке.
— Ладно, — сказал Афанасий так, словно это все было ему безразлично. — В лавке, так в лавке. Я сегодня работаю в ночь, так что, если хочешь, сразу после обеда, часика в три-четыре, я к тебе и наведаюсь.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
⠀⠀ ⠀⠀
Вернувшись в лавку, Леонтий сел за конторку, глядя на то, как идет торговля, слушая, как балагурит Евграф, получая деньги и давая сдачу так, чтобы к концу дня осталось как можно меньше денег донских, побольше николаевских и на худой конец «керенок», и думая о том, куда бы спровадить своего компаньона к тому времени, когда придет Афанасий.
Торговлю, как и обычно, закончили около часу дня, закрыли дверь на засов. Евграф начал считать выручку.
— Ну какой ты купец, Леонтий, — тянул он при этом. — Ты ж будто чужим торгуешь. Или ты в министры метишь, або в монахи? Ей-богу, ты ведь и деньги не любишь. Скупой ты, может?.. Мир в тартары катится, а ты копейку на себя жалеешь… Или, может, ты социял-демократ? Тогда ты в Ростов поезжай. Там социял-демократы газету свою издают. Чудно как: в Москве социял-демократы, и в Ростове социял-демократы. С одних наши готовы шкуру содрать, другие в Войсковом Кругу заседают. Ну да, я-то думаю, коли красные напрут, казаки всех наших социял-демократов порежут. И разбираться не будут: господь на том свете разберет! Под Таганрогом мужики в казаков из пулемета стреляли, так ить все село сожгли — и богатых, и бедных, и малых, и больших…
Всякий раз, когда Евграф видел много денег, он мял их, перекладывал с места на место. «Пятак лю-юбить надо, — говорил он. — И чего это жизнь такая тыщевая стала?..»
Болтовня его на время прервалась. Потом он опять обратился к Леонтию, но уже понизив голос До шепота:
— А был бы ты, Леонтий, человек, предложение б у меня к тебе было. Во предложение! Что там эта торговля! Сто дней — сто рублей! Гроши!
— Какое у тебя может быть предложение? Пьянки да драки.
Евграф не обиделся:
— И это дело, — он придвинулся к Леонтию поближе и спросил совсем уже тихо: — Знаешь, за что позавчера Анну Полтавченко взяли? Ту, что на Сквозном живет. Крайний дом, напротив Мироновых?
Леонтий пожал плечами:
— То есть как — за что? Сейчас и за одно слово могут забрать. И никакого Миронова, никакой Анны Полтавченко я не знаю.
— За слово, — хмыкнул Евграф. — Деньги она от большевиков получила. Она казначеем у них тут была, у подпольщиков. Кто-то из шахтерни привез. Двести тысяч «катериненками»! С такими и за границу бежать можно — все банки их принимают. И, я тебе скажу, приказ есть: всех, кто к ней хоть раз ходил, арестовывать.
— Та-ак, — протянул Леонтий.
— Вот и так. А где деньги? Молчит Анна. А кто еще может знать? Дочка может. Маски надеть, прийти ночью: «Давай, душа твоя вон!».
— Не тарахти. Арестовали эту Анну Полтавченко, ты говоришь, позавчера. Но если дочка ее о деньгах знала, неужели, думаешь, она их уже никому не передала? Что она, дурочка?
— Не. Никому не передала.
— Ты-то откуда знаешь? Был, что ли, у нее?
«Значит, эта Мария Полтавченко наша, — думал он между тем. — Тоже с нами. Красная…»
— Был, что ли, у нее? — повторил он, так как, взволнованный, не слышал ответа Евграфа.
— Был. Да я один был. Побелела, трясется: «Убивай!» Нужна она мне убитая!
«И тогда она с Матвеем не просто шла, — продолжал думать Леонтий. — И на варенцовском вечере не просто была. Она то, что и я, узнавала. Но для кого? Тоже для агентурной разведки Южфронта? Конечно ж, я тут не один. Только у меня своя задача, у нее своя. А сходится все в один центр. Но Василий тогда б мне сказал… А мог как раз и не сказать. Впрочем, едва ли эта Мария наш работник, коли мать ее — казначей подполья. Казначей — это очень тяжелый пост. Всегда при тебе есть улики: документы, деньги. Хранить ты их и должен. Это посложней, чем разведка. Нет. Мария работает от подполья».
— Еще пойдешь?
— Пойду, — ударом топора Евграф рассек кость, лежавшую на колоде. Разрубленные куски разлетелись и глухо стукнули о стены ларей. — Все скажет. Не одному только надо идти. Тебя-то я не зову: жалостлив ты, будто девка.
Леонтий вырвал топор из рук Евграфа. Тот не удержался на ногах и упал на колоду. И тут Леонтий пришел в себя: что же он делает? Разве он имеет право заступаться за Марию Полтавченко? Он только ей и себе навредит.
Он швырнул топор на обитый жестью прилавок:
— Если ты к ней сунешься, в тюрьму сядешь. Я твою житуху знаю: в ней все было. Ключи подберу правильные. Ты мне не одну тысячу стоишь. Не вижу, думаешь?
Теперь надо было идти до конца: Евграф — трус. Напугать, и не пикнет.
Евграф, сопя, поднялся.
— Пошел ты, — плаксиво проговорил он. — Сила, как у быка. «В тюрьму сядешь», — передразнил он. — Я, может, тебя самого прежде посажу. Не вижу будто, как ты старухам для тюрьмы пудами мясо даешь, боишься, что комиссары подохнут?
Евграф говорил правду: старухам, просившим на заключенных, Леонтий подавал очень щедро. Но разве это могло быть уликой против него? Так спокон веков делали все мясники.
— Ну? — с угрозой спросил он.
— А что «ну»? — сжав кулаки и заносчиво задрав подбородок, Евграф стоял посреди лавки. — Что «ну»? Защитник нашелся! Девка приглянулась, так он на других кидается!
— Болтай, — в тон ему ответил Леонтий. — И запомни: пока мы компаньоны, ты к ней не лезь. И близко не подходи. Это не торговое дело — деньги у людей вымогать. Понял?
Хлопнув дверью, он вышел из лавки: скоро придет Афанасий, надо его встретить на улице.
Он не успел даже сойти с крыльца.
