Действительное знание и упорство победили, богатые руды были найдены, наконец, в глубинах Кумужьей вараки, и уже сейчас первые шахты достигли этих прекрасных руд — настоящих богатств Монче-тупдры.
Сомнения остались в прошлом. Растет красивейший город Союза Мончегорск, — между тремя озерами, в прекрасном сосновом лесу, среди шума бурных рек, у подножья остроконечной вершины Ниттиса и горных хребтов Мопчи.
Сейчас в городе несколько десятков тысяч жителей. Новые кварталы возникают один за другим, открыта телефонная станция, имеется библиотека с десятками тысяч книг. Население одного из самых северных городов Союза получило новые клубы, детские сады, кинотеатр на пятьсот человек. Сооружены больница, поликлиника, амбулатории, родильный дом, детский санаторий, уже к лету 1938 года были открыты стадион, лодочная станция и цирк.
Сомнение изжито, сняты и отброшены все те, кто мешал, путал карты, сдерживал, срывал развитие рудников и города. Новые люди, молодое поколение — не без ошибок, по полное искренней любви к делу — сумело сломать это старое, и новый, самый молодой город Советского Союза вырастает там, где на курьих ножках стоял сарайчик старого саами Архипова, где на Лумболке имела свою избушку его сестра Матрена, где нетронутой белела целина сплошного ягельного мха.
И недаром Архипов говорил: «Нет нам больше места на Монче-губе. Хоть бы с музей нас взяли!».
Дома и сейчас стоят в сосновом и еловом лесу, так что, выйдя за порог, можно сразу собирать грибы.
На улицах-дорогах столбы со строгой надписью, каких нет ни в одном городе мира: «Воспрещается разведение в лесу огня, курение табаку, стрельба из ружей с пыжами из войлока и пакли».
Побеждена природа, побеждены темные и тяжелые породы Мончи и Нюда, побеждены сомнения, неуверенность, шатания, неверие, побеждены настойчивостью и смелостью, твердой выдержкой и упорной борьбой нового поколения, того, что сумеет воплотить в жизнь Заветы С. М. Кирова.
Так рассказывал нам историю Мончи Кольский исследователь.
Он лежал больной в белой, чистой палате и горевал, что заболел в Хибинах накануне того дня, когда должен был выехать в Мончу посмотреть своими глазами долгожданные богатые руды.
Рассказывал он и и том, что Моича только кусочек на большом медно-никелевом поясе, который тянется от границы Финляндии до самого Белого моря, огибая с юга Хибинский массив, что еще много Мончей таит Кировская земля: «Надо только хорошо тряхнуть ею».
Он рассказывал тысячу мелочей, из которых слагалась его двадцатилетняя работа на Кольском полуострове, которые то мучили, то радовали ею, то открывали новые перспективы, то слова как бы тумаком закрывали дорогу.
Рассказывая, он волновался, не мог остановить поток воспоминаний и свою радость, что Монча живет.
Но час посещения больных окончился, и мы должны были прервать его рассказ и покинуть больницу.
ЦЕЛЕСТИН
Целестин — нежно-голубой камень, цвета неба, такой чистый и прозрачный[36].
О нем я читал замечательное стихотворение в прозе.
Оно было написано в годы юности горячим революционером Казани, глаза которого горели огнем борьбы и гнева, когда речь шла о царе и жандармах, горели ярким, светлым огнем романтика, когда он декламировал Горация, и скромно, едва теплились мягким любящим светом, когда речь шла о синей Волге и голубых камнях.
Куда-то затерялся листочек с его газетной статьей о целестине: не точно на память приходят мне отдельные картины из этой поэмы о кампс.
…После серьезной лекции по геологии Урала, после трудных описании синклиналий и антиклиналий, дислокаций и шарьяжей захотелось на свободу самой природы.
И вот мы вместе с Наэми плывем на лодочке, плывем по простору широко разлившейся Волги.
— Наэми, Наэми, почему ты молчишь? Или слишком уж хорошо на весеннем солнце? А я смотрю в твои глаза, голубые-голубые: ты помнишь, как тот голубой камень неба — целестин, который кристалликами, как глазки, встречается там, в белом известняке правого берега Волги. Хочешь, пойдем поищем этот камень. В нем вся нежность твоего взора, вся яркость весеннего дня, вся глубина синевы Волги.
Легким и привычным движением остановили мы лодку у обрыва правого берега Волги.
— Ну, теперь кто первый найдет? Возьми ножик и Зубила. У кого первый кристалл, тому, — ну, тому мы назначим особую награду.
Легко прыгала Наэми с камня на камень, пока я спокойно искал тот горизонт известняков, в котором сидят голубоглазые целестины. Но вот, как кошечка, бросилась она на свою жертву, вся прижалась к скале, что-то била молотком, а потом радостно, с хитрым выражением синих глаз, подбежала ко мне и показала выбитый кристалл…
Но, о ужас! Как обезображен он был зубилом Наэми! Белые полосы избороздили его поверхность, острый уголок кристалла был обит…
— Наэми, Наэми, что ты сделала? Разве ты не знаешь, что целестин камень мягкий, податливый, добрый… Да, не смейся своими хитрыми синими глазками!
Это камень мягкий, с ним надо обращаться осторожно, бережно, а ты? Разве я так обращаюсь со своей Наэми?
Наэми, Наэми, ты не знаешь ни минералогии, ни души человека!.. Ну, не огорчайся, пойдем искать повыше, и, знаю, там, над чистым белоснежным карнизом известняка, есть целый горизонт с пустотами, а в них сидят голубые целестины.
Долго и бесцельно ползали мы по белому склону, камень не давался нам. С шумом скатывали мы вниз в синюю Волгу большие глыбы, упорно работали своими молотками, разбивая куски и выискивая целестин.
Уже вечерело, красные краски стали заливать широкий горизонт левобережной низины, когда счастье нам улыбнулось. В маленькой пещерке известняка сверкали, как синие глазки, несколько прекрасных голубых кристаллов, желто-белые кальциты еще более оттеняли голубой цвет, серый халцедон скреплял кристаллы прочной оправой, а они были чистые, светлые, с блестящими гранями, сверкавшими какими-то переливами в лучах заходящего солнца.
Бережно и осторожно выломали мы кусок известняка с пещеркой целестина, завернули бережно в носовой платок и косыночку Наэми и тихо спустились к лодке.
Кто не знает этого очарования весеннего вечера на Волге, когда потухают последние отблески вечерняя зари, когда загораются первые огоньки в домах, когда так тихо, что, кажется, слышно биение самой земли, где-то мерно отбивает такт пышущий огнем буксир, изредка раздаются нервные звонки плотов при встрече с «пассажирским», стада спускаются к водопою… И снова тихо и тихо.
— Хочешь, Наэми, я расскажу тебе сказку? — говорил я.
