— Брайан, тебе тоже интересны дельфины? — удивилась я.
— Смотри, она словно обучает его игре! Как ты думаешь, почему они нам так доверяют? — продолжил Брайан.
Меня тоже преследовала мысль о том, что дельфины инстинктивно доверяют нам, мне даже захотелось плакать. Должно быть, естественнее было смеяться от радости, потому что животные приглашали нас присоединиться к ним, стать участниками игры. Они безмятежно и радостно играли, исследовали нас, скользили, выпрыгивали из воды и вертелись волчком. Не знаю, почему мне хотелось плакать. Я все думала: вон дельфины, а вот я. Они невесомы, беззаботны, хотят играть с нами, а я стою на палубе и, кажется, вешу целую тонну.
Дядя Мо принес этюдник и быстро, легко нарисовал прыгающих над волнами дельфинов.
— Своим любопытством и энергичностью они напоминают мне детство. Словно говорят: вот каким ты можешь быть. — Дядя Мо обернулся, словно вдруг обнаружил на палубе меня, Брайана и Коди, снова взглянул на набросок и пробормотал: — Или что-то вроде этого.
32. Бомпи и омут
Я даже во сне говорю на радиокоде. Мы видели китов, дельфинов, маленькую черную птичку.
Хотел бы я стать птицей или дельфином. Плыть по морю или лететь по воздуху.
Софи привязалась к Пичужке, заботится и беспокоится о ней. Я сказал:
— Смотри, не стань такой, как дядя Стю.
— Я не такая! — ответила Софи.
Каждый раз, когда дельфины или киты окружают нашу яхту, Софи не может оторваться от этого зрелища. Потом она начинает фантазировать, откуда они приплыли, куда направляются и почему они остаются возле нас, может быть, все они — одна большая семья?
Брайан опять ляпнул не вовремя о сиротах. Во-первых, он все время называл Пичужку птичкой-сироткой, а позднее, когда мы все любовались дельфинами, Брайан завел разговор о том, как детеныш подражает матери.
— Интересно, что будет, если дельфиненок останется сиротой, — брякнул он. — Как и чему он выучится?
— Думаю, они достаточно умны и могут сообразить все сами. Да у них, похоже, нет другого выхода, — отозвалась Софи.
— И ты так поступала, всему училась сама? Брайан порой невыносим.
— Смотрите! Смотрите на нее! Видели, как высоко она выпрыгнула из воды? — воскликнула Софи, а потом спустилась в каюту. Когда через несколько минут я спустился следом, Софи жонглировала пакетиками с кренделями. Она держится очень стойко.
— Покажи мне, как жонглировать четырьмя предметами, — тут же попросила она. — И еще научи, как можно «ненарочно» стукнуть кое-кого по башке и выбросить за борт.
Я догадался, что она говорит о Мистере Всезнайке, Браво-Ромео, Брайане.
Вечером она снова рассказала историю о Бомпи. Вот что мы услышали.
Когда Бомпи жил в деревне, неподалеку от его дома на реке была глубокая яма, где все купались. Река, изгибаясь, вымыла омут. С одной стороны омута высилась скала, там же торчали стволы деревьев, на них можно было взобраться, чтобы — плюх! — нырнуть в воду с высоты. Место было опасное, потому что в воде тоже скрывались камни и древесные стволы, часто незаметные сверху. Нырять было страшно, поэтому Бомпи строго-настрого запретили купаться в омуте.
Но однажды жарким-жарким днем Бомпи очень-очень сильно захотелось искупаться. Его так и тянуло прыгнуть в прохладную воду и плавать, пока кожа не покроется мурашками. И вот он пришел к омуту, забрался на один из камней и стал смотреть на прохладную воду, что манила снизу. О, как же было жарко! Жарко-жарко. А снизу от воды тянуло прохладой. И Бомпи нырнул.
Прикосновение холодной воды было так приятно, он опускался все ниже, ниже… как вдруг — бум! Он ударился головой обо что-то твердое — может, о камень? Или о дерево? И снова — бум! Он опять ударился о твердое. Бомпи уже погрузился довольно глубоко в холодную-холодную воду и — бум! Его голова уперлась в преграду.
Он принялся вертеться, переворачиваться и выкручиваться и ничего уже не видел в бурлящей ледяной воде. Наконец он кое-как вынырнул на поверхность, вскарабкался на берег и без сил распластался на земле, прислушиваясь к тому, как медленно утихает боль в сердце. Потом он побрел домой.
— И получил подзатыльник! — вскричал Брайан. — Правильно? Спорим, отец задал ему взбучку!
— Верно, — кивнула Софи. — А потом…
— Постой! — перебил Брайан. — Не подсказывай. Яблочный пирог, верно? Его мама дала ему кусок яблочного пирога.
— Нет, — хитро прищурилась Софи.
— Как? — Брайан был обескуражен. — Не дала яблочного пирога? Но разве она не захотела накормить его пирогом за то, что он остался жив? Не дала пирога?
— Нет, в тот раз пирог был черничный. Просто яблоки кончились.
Когда Софи закончила рассказ, Брайан подумал вслух:
— И почему, черт возьми, Бомпи вечно лезет в воду?
— Как? Что ты имеешь в виду? — насторожилась Софи.
— Если в воде с ним постоянно случаются несчастья, зачем он всегда суется в воду? Казалось бы, должен держаться как можно дальше от воды.
Софи сидела, плотно сжав губы, и внезапно показалась мне такой беззащитной, что я не выдержал:
— Может, именно поэтому Бомпи и стремится к воде…
Софи смотрела на меня полными слез глазами.
— Возможно, он и боится воды, но продолжает встречаться с ней, потому что должен… Он должен доказать…
— Что доказать? — поторопил меня Брайан.
— Не знаю. Но если ты думаешь, если борешься с тем, что тебя больше всего пугает, тогда, наверное, ты избавляешься от страха. Тебе не кажется?
— Ну, это глупо, — пожал плечами Брайан. — Если чего-то боишься, значит, на то есть причины, и лучше держаться от этого подальше. Я так думаю.
Софи не отвечала. Она отошла к леерному ограждению борта и стояла там, как обычно, глядя в морскую даль.
33. Жизнь
Утром я проснулась с неожиданной мыслью: я ненавижу море, и море ненавидит меня. Странная мысль. У меня вовсе нет ненависти к морю.
Дядя Стю возился на камбузе, когда я вошла, чтобы поесть. Мы с ним редко видимся. Когда он спит, я на вахте, а когда он на вахте, сплю я. Поэтому у нас прекрасные отношения.
Мне было страшновато остаться на камбузе вдвоем с ним. Не знаю, о чем с ним говорить. Поэтому я решилась спросить его о Розали.
— Вы когда-нибудь видели Розали? Ту Розали, о которой нам рассказывал дядя Док?
— Конечно, — кивнул Стю.
— Дядя Док сильно ее любил, правда?
— Мягко сказано.
Дядя Стю погрузился в свои списки, одно вычеркивая из них, другое добавляя.
— Значит, когда Розали вышла замуж за другого, он не мог не горевать, правда? Она разбила его сердце, да?
— Что-то в этом духе, — промычал дядя Стю.
— И как он поступил? Пытался забыть ее? Дядя Стю выпучил на меня глаза:
— Забыл о Розали? Ты шутишь? А зачем, ты думаешь, мы делали все эти остановки — и на острове Блок, и на Мартас-Винъярде, и на Грэнд-Мэнане?
— Зачем? Разве мы не навещали друзей дяди Дока? Разве не занимались ремонтом «Странницы»?
— Да, конечно. — Дядя Стю аккуратно сложил свои бумаги. — Послушай, я расскажу тебе кое-что, только не говори дяде Доку. Он очень чувствителен во всем, что касается Розали.
— Не скажу, — кивнула я.
— Дядя Док впервые встретил Розали не на острове Блок.
— Вот как?
— А помнишь Джои в Мартас-Винъярде? Так вот, Джои — брат Розали.
— Ее брат? Правда?
— От Джои Док и узнал, что, когда муж Розали умер…
— Так ее муж умер? Она больше не замужем? Становилось все интереснее.
— Да, это так, — подтвердил Стю. — Поэтому Док, узнав, что Розали поехала на Грэнд-Мэнан навестить Фрэнка и полюбоваться китами…
— Вы хотите сказать, к нашему Фрэнку?
— Вот именно.
— А Розали? Где она была, когда мы приплыли туда?
— Уехала.
— Ох, да где же она наконец?
— Угадай, — усмехнулся Стю.
Но тут вошел дядя Док, и дядя Стю нарочито углубился в бумаги, давая понять, что разговор окончен.
Позднее я снова попыталась расспросить дядю Стю, но он отмахнулся:
— Я и без того рассказал тебе слишком много. На сегодня вполне достаточно.
— Вам действительно многое известно о Розали. Наверное, никто мне не расскажет больше вас.
— Ха-ха-ха. Да, я знаю кое-что еще.
Я все время думала, где же сейчас Розали? Может, мы плывем вовсе не к Бомпи? Может, дядя Док привезет нас еще куда-нибудь в поисках Розали? Что, если она в Гренландии? Это как раз нам по пути. А может быть, она осталась в Соединенных Штатах и Док собирается повернуть назад и отправиться на встречу с Розали?
Прошлой ночью, во время нашей вахты, дядя Док меня встревожил. Я стояла у руля, а он на носовой части палубы вглядывался в горизонт. Он обернулся и, посмотрев на меня с минуту, спросил:
