Я гляжу на этого огромного, сильного мужчину, который сейчас кажется меньше меня. Уязвимее. Растеряннее…
— Если она сдастся — я… — он не договаривает. Просто мотает головой.
И тогда, не думая, я тянусь и кладу руку ему на плечо. Арман Вахтангович вздрагивает. Но не отшатывается.
— Она не сдастся, — шепчу. — Потому что у неё есть ты. А у тебя есть мы. Вместе мы все преодолеем. Со всем справимся.
Я внушаю ему такие простые вроде бы истины. Вожу пальчиками по коротко стриженным вискам, зарываюсь в кудри на макушке, массирую затылок… Чуть погодя опускаюсь на широкие плечи. Он горячий как печка. Мои пальцы дрожат, но я не отнимаю рук. В лунном свете вокруг его мощной фигуры вьётся травяная пыльца — золотыми искрами она оседает на его будто высеченное из камня тело. Завороженная совершенно, касаюсь его ходящего ходуном кадыка, жесткой щетины, трогаю скривившиеся в жутком оскале губы.
— Ты больная, — сипит Гаспарян. Грудь его тяжело вздымается. Белки широко распахнутых глаз покрасневшие, налитые безумием и кровью. — Меня от тебя тошнит!
— Тебя тошнит от собственной ничтожности. От бессилия. Но это ничего. Это пройдет. Сиюминутная слабость. Хочешь, я помогу с ней справиться? — шепчу, подползая к нему еще на сантиметр ближе.
— Нет, ну какая же дрянь, а?! У меня там больная жена, а она…
Я пропускаю его слова мимо ушей. Он замолкает, скалясь загнанным в угол зверем. Я не обижаюсь. Знаю, что его злость направлена вовсе не на меня. А на весь этот мир. И на самого себя, быть может. Арман Вахтангович так страдает от того, что у него не получается вытащить свою женщину из той ямы, в которую она падает всё глубже. Но ведь он не бог, вопросы жизни и смерти ему неподвластны! Когда-нибудь он это примет. А я пока просто побуду рядом.
— Ну, что я? Я просто здесь… Сейчас-то, наверное, несладко одному? Я все понимаю…
Арман Вахтангович не отвечает. Только дышит всё тяжелее. Губы его подрагивают, зубы натурально скрипят. Я же просто стою напротив, касаясь своими острыми коленками его бедра. И отчаянно дышу с ним в такт. А потом все-таки решаюсь и мягко накрываю его твердый рот своим. Гаспарян отвечает мне. Грубо, отчаянно. От его напора я едва не падаю навзничь. Губы немеют, дыхание становится по-звериному шумным. Пальцы его зарываются в мои волосы, оттягивая те до боли. Из глотки рвется протестующий стон, и… все махом выходит из-под контроля. Моего, да… Но и его тоже.
Арман Вахтангович отшвыривает меня так резко, что я не успеваю ни вскрикнуть, ни удержаться. Лишь упасть ничком на траву, выставив перед собой руки. Пыль забивается в нос, в голове гудит. Все происходит так быстро, что я, не успевая за ходом событий, тупо фиксирую, как грубо моих бедер касаются его руки. Как тело гнется под весом навалившейся на него раскаленной, крепко пахнущей свежим мужским потом туши. Как я начинаю дрожать, словно в лихорадке, как сжимаются его зубы у меня на плече…
— Арман…
— Заткнись. Добилась же своего… Вот тебе! Этого же хотела?!
Да, наверное. Да. Господи, как же расслабиться? Как удержаться? Как вынести и этот безумный темп, и совершенно нечеловеческие габариты? В первый раз тоже так было?! В широко распахнутый рот набивается пыль, лезет трава… Колени, наверное, в мясо стерты. Но все это и рядом не стоит с тем, что происходит чуть выше. Скулю, выпрашивая… выпрашивая… Плевок? Да. Так действительно легче. Руки дрожат от усилия удержать этот оголтелый напор. Мышцы протестующе сжимаются. Но постепенно там, где все нестерпимо горело, через боль начинает проступать… что-то совершенно неведанное. Я не успеваю разобрать, что это, ведь после двух особенно резких толчков все заканчивается уже знакомым ощущением обжигающей влаги на коже.
Сбитая с толку, скольжу расфокусированным взглядом по макушкам деревьев… Наконец, можно сделать глубокий вдох и отплеваться от мусора, набившегося в рот, но как только я набираю воздух, меня придавливает упавшее ничком тело, и я опять валюсь, закашливаясь, как завзятая постоялица тубдиспансера. Накатывают слезы — ну, вот, а только ведь пожаловалась, что давно не плакала! Получите — распишитесь.
— Тише ты! Весь дом перебудишь, — задыхаясь, командует Арман Вахтангович и резко откатывается в сторону.
Стыдясь заглянуть ему в глаза, одергиваю футболку. Как-то это все не по-человечески, ну, что уж… А вот с тем, что мы второй раз без всякой защиты, надо что-то делать. Хоть к врачу иди за таблетками. Разбаловался Арман Вахтангович. Не думает совсем о последствиях… С женой привык, видно, что не надо — ему только в радость еще один ребеночек от тетя Ануш, но что-то там у них с этим не заладилось. А может, темный он и не знает, что прерванный акт — так себе защита.
Пока копошусь, Гаспарян свинчивает крышку с коньяка и делает несколько жадных глотков. Подхожу к нему. Хватаю за руку, не давая вылить в себя остатки.
— Не надо. Ты же можешь тете Ануш понадобиться. Много от тебя, пьяного, будет толку?!
— О жене моей переживаешь? — сощуривается Гаспарян, и от его голоса у меня на коже выступают мурашки. Сглатываю. Отступаю на шаг от этого бешеного. Ну и чего рычать? Я же для него старалась! Позаботилась, отвлекла. Чуток одиночество скрасила…
— Я всегда о ней переживаю. Нужна была бы ей почка там, или я не знаю… Так не задумываясь бы отдала!
Арман Вахтангович качает головой.
— Что творится в твоей башке, господи? А в моей?… Какого х** вообще?!
И такое искренне непонимание в его голосе! Такое, мать его, потрясение!
— Вы устали просто. Четыре года… Сложно это. Я же все понимаю, — бормочу, пятясь. — Не вините себя, ладно? Мне несложно, а вам чуть-чуть легче стало. Ведь стало же?
— Зоя… Я тебя прошу, просто уйди.
— Да я уйду, конечно. Но если вдруг вас опять прижмет… Я тут, рядом… Ну, вы и сами в курсе, что не поймет вас ваша Марина… Не облегчит. А я и выслушаю, и…
— Свали! — уже натурально ревет он. Я ускоряюсь, спотыкаюсь о злосчастный шланг, чуть не падаю и пулей забегаю на свой участок. Сердце колотится. Заляпанная им футболка противно липнет к телу. И я вся… вся с головы до пяток пахну им. Запах этот резкий, острый, тяжёлый. Это не парфюм, которым Гаспарян поливается на работу. Это свежий пот, это мускус, это бешеный гормональный всплеск. Он в моем носу, на губах, между пальцами, он на бедрах… Я касаюсь носом плеча, и у меня голова кружится. Меня даже мутит, но не от отвращения, а от того, насколько остро я сейчас чувствую.
Прислоняюсь к косяку, чтобы не упасть. Колени дрожат. Всё ещё не верю, что это произошло. Нет, не близость — она-то была. Я не об этом. Я о том, как он сорвался. Как отчаянно и бессмысленно сжигал себя, меня… всё вокруг.
Зажмуриваюсь. Веки предательски влажные. Внизу живота болит и тянет. Но я ни о чем не жалею. Если я ему хоть чуть-чуть помогла… Он-то мне помог совершенно точно. И что с того, что это было вот так по-животному? И что, что не таким я себе представляла свой первый опыт. Главное, что с ним я чувствую себя живой. Нужной… Не зря же его так сорвало, да? Он нуждался во мне? Ну, или в ком-нибудь, какая разница, если под рукой все равно оказалась я?
Обхватываю себя за плечи. Сжимаюсь в комок. Веду носом от подмышки к плечу… Нет, я не буду мыться. Если только там, чтобы, не дай бог, у случившегося не возникло последствий. Плетусь к душу. Моюсь с мылом снаружи и изнутри. Щиплет растертая плоть… Нет, точно надо к врачу. Только не к здешнему. А то знаю я, как у нас хранят врачебную тайну. В город бы!
Тенью проскальзываю в дом.
— Где тебя носило посреди ночи? — бурчит Генка.
— Вспомнила, что курятник не заперт. Спи!
Ложусь, но внутри такое творится, что сна ни в одном глазу. Ворочаюсь с бока на бок, а поняв, что напрасно стараюсь, беру сигареты, старую ветровку и выхожу во двор. Сажусь на завалинку — в беседку я теперь ни ногой. Убралась после последней пьянки матери — и все на этом.
Курю молча. Никакого кайфа. Только горечь. Во рту, в горле, внутри. И даже не пойму, от чего она.
