К религии он относился как к вредной чепухе. «Вера для меня — чужое; я только не люблю, когда ее демонстрируют», — сказал он мне однажды. Я считаю, что важно верить в Бога. И еще важнее — верить Богу, чтобы пройти по жизни так, как Бог учит. Но самое важное, чтобы Бог мог верить в тебя. Верить, что ты не струсишь, не убежишь, не предашь. Независимо от того, веришь ты в Бога или не веришь. В доктора Марека Эдельмана — во время восстания в гетто и Варшавского восстания, в марте 1968 года и когда в Польше было военное положение, когда он в составе гуманитарного конвоя направлялся в Сараево и когда сидел у постели больного, — Бог мог верить. Он знал, что Эдельман не подведет.
Возвращаясь из Боснии, я ездил к Мареку лечиться. Он прописывал мне солидные дозы спиртного и пояснял, что, хоть это и первый эксперимент с разумным животным, но, для первого раза, вполне удачный и что в следующий раз — с дельфинами или летучими мышами — получится еще лучше.
Не надо ссориться из-за веры. Только вот теперь, без Марека, станет труднее быть порядочным человеком. Зная, что он не поймает тебя на какой-нибудь увертке, на уклонении от ответственности, на мелкой лжи, которая откроет двери лжи большей. Не опасаясь его требовательного взгляда, помогавшего держаться на достойном нравственном уровне.
Теперь нам придется обходиться самим.
Константы Геберт — журналист, публицист и переводчик. Родился в 1953 году; во время военного положения был одним из создателей подпольного журнала «КОС» (Комитет общественной самообороны), в котором писал под псевдонимом Давид Варшавский; с 1989 года постоянно сотрудничает с «Газетой выборчей», является основателем ежемесячного журнала «Мидраш», посвященного еврейской тематике. Автор более десятка книг, в том числе репортерских «Мебель» и «Оборона сараевской почты», исторической «Место под солнцем. Войны Израиля» и сборника «54 комментария к Торе».
Почитай отца твоего и мать твою…
Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе.
Казалось бы, нет заповеди, которую легче соблюсти. И тем не менее: разве безграничное почитание не нарушает божественный порядок в мире? Разве дети должны почитать своих родителей, работающих в гестапо? Разве можно почитать родителей, которые мучают, терзают тебя или твоих близких?
И наоборот: не лучше ли почитать тех, кто по отношению к тебе — волей-неволей — играют роль архетипических родителей? Твоих наставников, опекунов, партнеров? Тех, кто тебя не подведет?
В феврале 2007 года в Тель-Авиве, во время съемок фильма о Мареке Эдельмане, мы встречаемся с Пниной Гриншпан-Фример[58]. Она дрожащим голосом рассказывает о том, как в конце восстания в гетто, когда было принято решение пробираться по каналам на арийскую сторону, командир ее группы объявил, что он перейдет на ту сторону самостоятельно, а заботиться о своих людях не станет. Заплаканная Пнина подошла к Мареку Эдельману (тогда двадцатитрехлетнему) и спросила, что с ними будет, если командир их бросит. «И что Марек мне ответил? Пнина, я буду вашим командиром, не беспокойся, все будет в порядке. И за руку провел меня по каналам…»
* * *
— Есть одна заповедь, которая надеюсь, вы согласитесь — не вызывает сомнений: «Почитай отца твоего и мать твою». Разве с этим можно спорить?
— Это нужно для того, чтобы люди друг друга не перерезали. Придумано тысячи лет назад, когда все убивали друг друга.
— Но нельзя ограничиваться только религиозным толкованием заповеди. Это некая система ценностей.
— Что значит: почитай отца и мать? Казалось бы: если мать тебя выкормила, то с какой стати тебе ее убивать? Но видимо, дети убивали матерей, потому и сказано, чтобы они этого не делали. Логично: не убивай, потому что она тебя выкормила собственной сиськой.
— Ваши бывшие подчиненные в гетто говорили, что вы опекали их как отец, хотя были так же молоды, как они, или только немногим старше.
— Потому что должность у меня была такая: я за них отвечал. А поскольку мы были вроде как армия, они обязаны были слушаться командира. Кстати, те, что не слушались, погибли. Потом по-разному бывало, но до 10 мая, то есть до того дня, когда мы, благодаря Казику Ратайзеру[59], по каналам выбрались из гетто, те, кто слушался, выжили.
Только это не называется «опека». Взять хотя бы тот случай с Пниной. Девочка боялась, вот я и сказал: «Иди со мной рядом, я буду держать тебя за руку». По правде говоря, помочь это нисколько не могло, но она почувствовала себя лучше, увереннее. Ничего не изменилось, она делала все то же самое, что и другие. Боялась, да, но ей казалось, что, раз она держится за мою руку, все будет хорошо. Сколько ей было лет — девятнадцать, двадцать? Я не удивляюсь. Но это не опека.
Если ты командир, у тебя есть обязанности. Впрочем, не мне следовало бы командовать. Там нужен был опытный человек… Но под рукой никого не нашлось, так что отправили меня. Поэтому я там оказался. Вам кажется, кто-то так задумал? Да это просто стечение обстоятельств. Случайность.
— Вы могли сказать «нет».
— Мог, но не сказал, потому что раньше сам голосовал за создание боевой организации[60], хотя был там кое-кто, кому я не очень-то доверял. Но оказалось, что все в порядке. А коли уж ты не сказал «нет», изволь потом исполнять то, что от тебя требуется и на что ты согласился. Если намылился — брейся. Все просто. А вам бы только покопаться в душах.
— Вы говорите, что во время восстания чувствовали ответственность за своих людей. А им вы доверяли? Командир ведь должен доверять своим подчиненным, да?
— Без доверия нельзя было существовать. Вы знаете, кто были эти парни и девушки, которые участвовали в восстании? Одноклассники, ребята из одной школы, с одного двора, из одной организации. В каждую группу подбирали самых близких знакомых. Не только бундовцев — любых, потому что без доверия и начинать не стоило. У нас не было ни одного провала. Обратите внимание: никто ни разу не выдал, где находится наш штаб. Потому что брата не убивают. Даже ради сохранения собственной жизни брата не отправят на смерть.
Людям надо верить. Конечно, иногда можно ошибиться, но и тогда ничего страшного не случится.
— Во время восстания в гетто вы были сплоченным коллективом, где все могли друг на друга положиться, и это прекрасно. Ну а потом, во время Варшавского восстания, когда лично вы сражались в рядах Армии Людовой[61], там тоже были люди, достойные доверия?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
