Читаем без скачивания Ферма кентавров - Людмила Пивень

— Любовь-любовь, ох как ты зла — Влюбилась в Витеньку-осла…

У Ани, единственной из наших, был парень, Витька-конюх, тот самый, с котором мы пили самогонку в день гибели Карагача. И Аня всем подряд — конечно, кроме Владимира Борисовича и тёти Оли — намекала, будто она с ним спит. Иногда мне казалось это правдой, иногда — враньём.

Арсен и Верка смотрели телек, сидя на коврике на полу. Димка забрался на колени к тёте Оле и они тихо-тихо разговаривали, а я лежала на другом конце дивана и читала книгу великого Филлиса «Основы выездки и езды». В первый раз её издали в самом начале двадцатого века, а недавно выпустили снова, точно так же, со всеми «ятями», с широкими, неэкономными полями, рисунками-гравюрами. Читать её было так же приятно, как слушать рассказ неторопливого умного человека. С кухни доносилось бульканье — варилась картошка на ужин, — по телевизору негромко пели. Оранжевые в полосочку шторы были задёрнуты. В комнате было тепло и хорошо.

— Та-ак, вечер добрый, — вошёл Владимир Борисович. Он остановился в дверях и оглядел нас: — А где Анна?

— Гуляет, — сказала тётя Оля.

— У неё любовь, — влез Арсен и Верка ему прошипела:

— Ябеда…

— Что за любовь? — Владимир Борисович нахмурился. — Ну ладно… Рыжая, ты завтра в школу не идёшь.

Все сразу посмотрели на меня. Тренер продолжил:

— Я напишу записку вашей классной. Едем забирать Марию из больницы.

— Ой… Здорово! — стоило только подумать, что мне не разобраться в этой дурацкой жизни без Машки — и тренер сообщает, что она возвращается. Сразу, конечно, я обрадовалась, но потом представила: вот вернётся Машка, а Карагача нет…

Тётя Оля удивилась:

— Ведь обещали только на следующей неделе.

— Позавчера я говорил по телефону с врачом.

— Что ж ты мне не сказал? — тётя Оля обиделась, но тренер никогда не замечает то, что замечать не хочет.

— Забыл как-то, дел же полно… Рыжая, задание ясно? — Владимир Борисович смотрел прямо на меня. И я сказала:

— Ага. Только надо будет Машкину куртку взять. Вдруг дождь пойдёт. И вообще, в Симферополе всегда холоднее, чем у нас.

— Вот и займись этим. Собери вещи…

Я отложила книгу, пошла к нам в комнату и только увидев, что на полке в шкафу нет Машкиного толстого красного свитера, поняла: Светка Измайлова — настоящая свинюка. Машка уже два месяца в больнице, а я о ней вспоминала только так, в общем. Жалела, но не подумала, что, когда немного похолодало, надо было ей передать свитер и тёплые носки. А кто-то — скорее всего, тётя Оля — о Машке давно позаботился…

Серебристая ветровка висела на месте, я аккуратно свернула её и сложила в пакет. Потом вернулась читать Филлиса, но всё никак не могла удобно устроиться, в диване обнаружились твёрдые торчащие пружины и ещё в голове крутилась какая-то неприятная мысль. Я попыталась поймать её, и ахнула. Конечно, не вслух. Мне, оказывется, было неприятно, что кто-то без спросу порылся в нашем с Машкой шкафу! Вот я, оказывается, единоличница! Секреты у меня там, что ли?! И никто же не устраивал обыск, не перекапывал вещи, просто взяли свитер. Ну и, в конце концов, разве тётя Оля и Владимир Борисович — чужие?! Мы же всё-таки — одна семья.

Читать расхотелось, телевизор смотреть — тоже, и я ушла в конюшню, посидела немного в деннике с Боргезом, а потом помогла дежурному — на ночь пришёл дядя Серёжа — поить и кормить лошадей.

Это было просто здорово — ехать на переднем сиденьи «газика», вместо того, чтобы в классе слушать всякую муть. Ехать за Машкой!

Справа било в окно яркое солнце, из приоткрытого ветрового стекла дул приятный сквознячок, а ногам было жарко от двигателя. Под капот затягивалась дорожная лента. В зеркало я видела, как на заднем сиденье покачивается пухлый пакет с Машкиной курткой, куда тётя Оля положила ещё три свёрточка с бутербродами.

Бахчисарай уже остался позади, а я всё думала, спросить или не спрашивать. А потом решила, что колебаться нечего, когда ещё получится поговорить с тренером один на один, он все время занят.

Я поудобней устроилась на сиденье, поправила ремень безопасности и скомандовала себе: раз, два, три!

— Владимир Борисович…

Он чуть-чуть повернулся ко мне:

— Что?

— А вы не знаете, кем были мои папа и мама?

У меня эти слова, «папа» и «мама» вырвались сами по себе. Я-то задумывала сказать «мать и отец», а вышло глупо, по-детски…

Только поняла это, как на меня нахлынула волна чужой тревоги. Сама не заметила, что настроилась на чувства Владимира Борисовича.

— Видишь ли, Рыжая… Мы же всех вас брали из детских домов. Многие из вас там жили с рождения…

У тренера были растерянные глаза. Я с ужасом поняла, что он знает всё о моих родителях и эта правда такая мерзкая-жуткая, что нет никакой возможности рассказать. Но всё равно её надо знать.

— И я тоже — с рождения?

— Рыжая… Что, тебе легче будет, если я скажу «да»?

— Просто понимаете… Я иногда зову их. Так же, как говорил Роман Иванович, надо звать жеребят во время выбора. Когда мысли как лучи света, — снова на меня накатила волна отчётливой тревоги. — Вы мне просто скажите, живы они, или нет? А то мне иногда кажется, что живы… Они меня бросили, да? В роддоме бросили?

Владимир Борисович печально взглянул на меня:

— Тебе только казалось, что они живы. Знаешь, методы, подходящие для лошадей не всегда подходят людям. Они разбились, Рыжая. Автокатастрофа. Здесь, в Крыму. На Южном берегу.

— Они работали в цирке?

— Чего ты так решила?

— Не знаю… Просто мне нравится ездить без седла и уздечки. А вы, помните, говорили, что это циркачество… Ну, я и подумала, может циркачество у меня в крови, — я повторила Веркину идею. В самом деле, если спортивные качества лошадей передаются по наследству, почему не могут передаваться качества людей?

Владимир Борисович начал рассказывать, сколько несчастных случаев происходило даже с опытными спортсменами, когда они лихачили или позволяли себе легкомысленную небрежность с лошадьми. Я поняла, что просто он хочет увести разговор в сторону, и не стала ему мешать. И так тренер рассказал мне то, что не говорил никому из наших. Не то что они с тётей Олей молчали, когда мы задавали вопросы. Просто мы не спрашивали о родителях, точно так же, как не говорили чужим о телепатии.

Так было принято.

Машка ожидала нас в приёмном отделении на первом этаже больницы. Она сидела на одном из счетверённых жёстких стульев и по бокам у неё стояли туго набитые пакеты c вещами.

Я думала, что она должна сильно измениться. Ведь не может остаться прежним на вид человек, у которого погиб конь и который пытался убить себя. Но Машка выглядела точно такой же как раньше, только волосы отросли длинней, чем она носила обычно, и лицо было очень бледным. Это понятно, ведь она провела в больнице два самых жарких летних месяца, когда загар прилипает к тебе, хочешь ты этого или нет.

Машка не замечала нас, сидела, сгорбившись и смотрела в пол. На линолеуме от двери до двери была вытерта тысячами ног светлая дорожка.

— Маха! — крикнула я. Негромко крикнула, я же понимаю, больница.

Машка встала и улыбнулась. Вот улыбка у неё точно изменилась. Губы растянулись, уголки рта завернулись кверху, но возле глаз не появились весёлые морщинки. Вроде она была не рада и улыбалась из приличия — так положено при встречах.

— Здравствуйте, — тихо сказала она.

Владимир Борисович обнял Машку, поцеловал, потом подтолкнул нас обеих к выходу:

— Посидите в машине, девчата, я поговорю с врачом.

— Все справки у меня, — сказала Машка и полезла в карман, чтобы справки продемонстрировать.

— Марья! Я сказал не «за бумагами», а «поговорить»! Света, возьми сумки.

Он ушёл. Я потянулась за пакетами, почему-то чувствуя себя ужасно неловко. Машка отпихнула меня:

— Я сама.

Мы забрались в «газик» на заднее сиденье. Я сказала:

— А мы тебе куртку привезли.

— Спасибо… Только сейчас и так тепло.

— Ну… Вдруг дождь пойдёт.

Машка ничего больше не сказала. Снова повисло молчание. Я не знала, о чём говорить. Одно дело, когда живёшь вместе, найдётся куча общих дел, которые надо обсудить. Совсем другое дело, когда друга не было целых два месяца, когда у него случилось горе и, кажется… да, точно, и сам друг хочет молчать.

Владимира Борисовича не было полчаса. Точнее, двадцать семь минут, от нечего делать я засекла время. Скорее всего он разговаривал с врачами о том, как себя Машка чувствует и как нам надо с ней себя вести.

Какие новости сообщили врачи, угадать не удалось: и шёл тренер как обычно, быстро, широкими шагами, и лицо у него было спокойное. Жалко, что мы не можем читать мысли. Только эмоции чувствуем, когда они сильные. Он открыл водительскую дверь: