Читаем без скачивания Киндернаци - Андреас Окопенко

«Что-то не так с твоим Цветочком, Анчи?» — звучит в моих ушах, хотя никто не задал вопроса; выпрямление перевернутого изображения в зрительной трубе требует четырехкратного удлинения тубуса относительно фокусного расстояния реверсионной линзы; в сущности, это можно считать излишней роскошью, поскольку увеличенный зрительной трубой динозавр в школьном кабинете наглядных пособий расколошматил бы меня на метеоры даже в астрономичеси перевернутом виде; сейчас передо мной тускло-желтый свет слабой лампочки на серой от въевшейся грязи парте — заляпанной машине для сидения, но конструкция зрительной трубы на сером, впитывающем кляксы листе с лежащей поперек него поцарапанной, оставляющей на пальцах чернильные пятна линейкой сияет безупречной белизной; сейчас, в день, когда я потерял мою Блюте, я получил зрительную трубу; в последнее время моя Блюте все чаще хвалила меня за успехи в немецком языке, порой одаривала улыбкой, но Османа, самого старшего среди учеников нашего класса, сочинителя напыщенных стихотворений, она хвалила совсем по-другому, и сегодня, пристроившись к широкой, давно проверченной дырке в перегородке, за которой находится кабинет, я при полном освещении увидел, как моя белокурая, белогрудая Валькирия, вступившая в пору здорового цветения женской плоти, стоит там, высоко задрав сзади подол, а Осман, виновник моего недавнего унижения (черт бы побрал этого Эйнштейна!), корифей немецкой словесности, самозабвенный любовник, плоть, одна только плоть с таким загаром, словно он только что вернулся из колоний, тело — стальное, гибкое, как у мастера джиу-джитсу, с черно лоснящимися набриолиненными волосами, — всем своим естеством сейчас уже вошел в ее лоно; в смятении чувств я едва не сомлел, но, вопреки всему, мне впервые открылось все великолепие той части тела, которую я до сих пор по наивности воспринимал как седалище; ассоциировал только с теми функциями, которые связаны с уборной, да с бранными словами, в которых она фигурирует; вдыхая воздух, в котором вихрились капризно смешивавшиеся у меня перед носом запахи косметических средств, которыми Осман пользовался для ухода за телом, и тонких духов «Убиган де Коти» моей Блюте, аромат которых густыми волнами исходил от ее разгоряченного тела, я проникся значительностью происходящего. «Так падай же, комета, и разрушь Валгаллу!» — возопил я в душе и приказал улечься волнам, которые ходуном ходили у меня в штанах, и не усугублять своим волнением мою любовную трагедию.

«Что-то не так с твоим Цветочком, Анчи?» Зато у меня есть зрительная труба, и после урока физики я, как паинька, иду в уборную. «Я не выдам мою Блюте!» — говорю я со слезами на глазах, и вот уже я герой и растроган до дрожи. Лейнзамер стоит над желобом, он отталкивает меня: «Я — первый!» — заявляет он властно. «Это потому, что ты отрядный вожатый?» — взвиваюсь я. «Ерунда! — бросает он с глумливым смешком и, нарочито изображая истинно германское произношение немцев из рейха, изрекает: — Просто власть принадлежит сильнейшему». Сегодня это настолько выводит меня из себя, что я готов прошибить ему башку; его черепушка треснет на мелкие кусочки, и на каждом останется шматок его дурацких властолюбивых мозгов. Если бы я сейчас нашел спички, то сегодня я бы сделал то, перед чем спасовал, когда в уборной проводили испытание на храбрость, я бы вытащил и взял в руку весь коробок, все шипящее белым пламенем содержимое. А так остается только ждать, когда меня успокоит гуляющий по венскому предместью, на диво мерзопакостный осенний ветер, пока я бреду по затемненным улицам, на которых утешительно попадаются собачки, кошки, слоники из светящегося состава на обтерханных воротниках, бреду до остановки, к которой подходит скрипучий дребезжащий трамвай, чтобы наконец-то выгрузить меня возле дома, где никто меня не встречает, так как родители еще не вернулись.

Их отсутствие с недавних пор стало означать для меня потрясение, которым я дорожу. «Мы ушли в кино, ты можешь разогреть себе картофельные оладьи». Какие там оладьи! Я бегу в спальню, прыгаю на мамину кровать, сбрасываю одежду, залезаю в точно уж недевственную постель, роюсь в ночном столике, торопливо вытаскиваю из него флакончик духов — хотя и не «Убиган», но что-то в этом роде, тоже от Коти, — душусь, немного тронув себя белой резиновой пробкой возле левой и возле правой ноздри, рот изнутри и пестик (я все время пользуюсь словом, знакомым из школьных уроков), и затем, единственный раз в жизни, имею — и как еще имею мою милую госпожу Блюте, но прежде, чем этому произойти, я в испуге вскакиваю и, зажимая крайнюю плоть, убегаю в уборную. Мама вслух удивляется, отчего это тут сегодня так сильно пахнет духами, но папа говорит: «Пойдем-ка в мой кабинет, мне надо кое-что тебе сказать». Я поплелся за папой, как баран на бойню, а он между тем с дружелюбным выражением торжественно усаживает меня за свой письменный стол на величественный стул в старонемецком стиле, здесь царят фиолетовые чернила и царапающее перо.

— Знаешь что, Только, ведь ты уже становишься зрелым мужчиной.

— Знаю, — горячо откликаюсь я, охваченный самыми разнообразными чувствами, которые как-то все сразу перемешались в душе.

— Вы, слава Богу, все это знаете из школьных уроков, но я говорю с тобой на основании практического опыта. Ты наверняка, как все мальчики, у которых еще нет девушки, не сегодня завтра начнешь онанировать.

Кровь запульсировала у меня в жилах такими толчками, словно с каждым ударом сердца там перекачивались целые ведра. Я заерзал на стуле.

— Но я тебе советую не слишком этим увлекаться, иначе ты потом осрамишься с дамами. Вот посмотри, что написал об этом один человек. — Я не могу вырвать книжонку из рук отца и не могу прочесть имя автора. — Возможно, сейчас она под запретом, но написана с умом.

Папа говорит, что ему на днях дала эту книгу пропагандистка предохранения.

— Да-да, предохранение и сейчас существует, и ведь действительно приятно, когда ты, не будучи частью системы, можешь как-то помочь людям просто благодаря своему служебному положению. Это я объясню тебе как-нибудь потом, ведь хотя ты уже пахнешь как мужчина, однако еще не стал сложившимся человеком. Запреты есть, и от них никуда не денешься. Есть очень много запрещенной литературы, например весь дадаизм. Вот посмотри, я покажу тебе, что о нем говорит твой фюрер.

Я погружаюсь в чтение «Майн кампф»:

«Нельзя отрицать, что в прежние времена тоже встречались заблуждения, приводившие к отклонениям от хорошего вкуса, однако в этих случаях речь скорее шла о таких творческих отклонениях, в которых потомки могли все же признать наличие определенной исторической ценности, а не о тех продуктах уже не столько художественного, сколько духовного вырождения, доходящего до полной бездуховности. В этом искусстве уже наметился тот политический крах, который в дальнейшем получил свое отчетливое выражение.

Большевизм искусства — единственно возможная форма жизненной и духовной реализации большевизма в целом.

Тому, кто не доверяет большевизму, достаточно внимательно взглянуть на искусство тех стран, в которых благополучно установился большевизм, и он с ужасом увидит, что те болезненные творения безумных и опустившихся людей, которые знакомы нам с начала XX века под собирательными названиями „кубизм“ и „дадаизм", в этих странах пользуются поддержкой государства в качестве официально признанного искусства.

Подобно тому как какие-нибудь шестьдесят лет назад невозможен был политический крах нынешнего масштаба, не мог произойти и тот культурный крах, который начал намечаться в произведениях футуристов и кубистов начиная, с 1900 года. Шестьдесят лет тому назад выставку так называемых дадаистских „переживаний" было бы просто невозможно себе представить, а ее устроители были бы отправлены в сумасшедший дом, между тем как сегодня они даже занимают руководящие должности в творческих объединениях. Эта зараза не могла тогда появиться, потому что ее не потерпело бы общественное мнение, да и государство бы не стало спокойно на это смотреть. Ибо не допустить того, чтобы кто-то заставил целый народ ринуться в объятия духовного безумия, является задачей государственного руководства».

— Довольно! — и книга уже убрана от меня, а передо мной оказывается раскрытая Энциклопедия Мейера, Вот, читай!

«Дадаизм. Художественное направление, возникшее в годы Первой мировой войны и продолжавшее находиться в центре внимания приблизительно до 1921 г. Д. отвергал все общепринятые законы эстетики, провозглашал неограниченный произвол творческой личности, вызывая зачастую такое впечатление, как будто он ставит себе целью высмеивание существующих течений. Название происходит от «да-да» — первых членораздельных звуков, произносимых младенцем, которые дадаистами провозглашались высочайшим, непосредственнейшим проявлением художественного творчества. В изобразительном искусстве Д. заимствовал некоторые стилистические элементы кубизма и футуризма. Следует от…»