в руках.
Л а у р а. Обещаю.
К р и ж о в е ц. Да. Я был у Изабеллы Георгиевны.
Л а у р а. Спасибо! (Глубокое, тягостное раздумье. Отшвырнула папиросу, вновь долго стоит молча. Подходит к секретеру, выдвигает ящики. Нашла пачку писем, перевязанную лиловой лентой, развязала, вернулась к столу, держа в руке эту пачку и два желтых билета.) Ты знаешь, что это такое?
К р и ж о в е ц. Нет.
Л а у р а. Это билеты на концерт голландского квартета — помнишь, мы были с тобой три года назад? После этого концерта я впервые пришла к тебе на квартиру. В ту ночь я умоляла тебя о ребенке.
Крижовец молча разглядывает билеты. Пауза.
Голландцы в тот вечер играли квартет какого-то скандинавского композитора. Я потеряла программку, но помню, как долго плакали скрипка и виолончель. У виолончели был мужской голос, а скрипка плакала как женщина. Эта мелодия все эти три года неотступно преследует меня. В тот вечер мы сидели рядом, я так чувствовала твою близость в полутемном зале, что не смогла совладать с собой, протянула к тебе руку и взглянула на тебя. За эти мгновения мы словно пережили все, что могло произойти между нами. Твое лицо было освещено. Чуть правее тебя, через ряд от нас, сидела какая-то неизвестная мне женщина, и ты с ней переглядывался. А я в ту ночь так хотела от тебя ребенка! (Прошлась до портьеры, точно хотела войти в соседнюю комнату, вернулась.) Да! Прошло три года, но все осталось так же! И знаешь, какая разница между тобой и мной? Ты был моей большой и искренней любовью, а для тебя это все — не более чем флирт. Я хотела стать матерью твоего ребенка. А ты?..
Крижовец по-прежнему держит в руке билеты и не отвечает.
И вот еще что: знаешь, кто виноват в том, что я желала смерти Ленбаха?
Крижовец поднимает глаза.
Ты! (С трудом сдерживает себя. И вдруг, взорвавшись.) Ах, да зажги свет, здесь темно, как в могиле! От этой тьмы с ума можно сойти!
Крижовец услужливо вскакивает и зажигает канделябр, затем торшер.
(Подходит к креслу, обессиленная, садится, вытягивается.) Мне холодно. Принеси мне, пожалуйста, плед!
Крижовец приносит плед, закрывает дверь на балкон. Пауза.
Прости меня. Это тяжкое обвинение, но после всего, что здесь произошло…
К р и ж о в е ц. Но это же бред! Это все слова, Лаура, одни слова! Ничего не произошло!
Л а у р а. Произошло то, что должно было произойти! И нужно высказать все до конца. Я должна у тебя попросить прощения…
К р и ж о в е ц. Но, детка, есть ли резон снова к этому возвращаться?
Л а у р а. Нет-нет, не перебивай меня! Дай мне закончить. Я прошу у тебя прощения. Все это было с моей стороны бессовестно. И безвкусно. Я буду стыдиться этого до конца своих дней. Да, это от нервов, это можно понять. Но ведь за всем этим кроется нечто более страшное — ощущение вины!
К р и ж о в е ц. Лаура, Лаура, ты снова преувеличиваешь! Ничего этого нет! Разговор о чьей-либо вине совершенно неуместен!
Л а у р а. Нет, ты не хочешь меня понять! Я желала смерти Ленбаха, и я хочу нести ответственность за эту свою вину! Это было не только на словах, это было в действительности. И если бывают преступные желания, то преступление налицо. Но на это меня толкнула любовь! Вот этого ты не можешь понять. Я искала тебя всю ночь, чтобы ты разделил со мной ответственность, а ты, ты лежал с другой женщиной! Но то, что ты был с другой женщиной, в конце концов не так важно. Ты пришел сюда, все еще храня ее запах, помня ее ласки, и начал меня истязать — вот этого я понять не могу. Извини, я не хочу тебя обижать, но мне стало казаться, что ты глуп!
К р и ж о в е ц (начинает нервничать). Прости, мне не хотелось бы тебя волновать, но ты исходишь из неправильных предпосылок. Я полагаю, что наши с тобой отношения развивались совершенно независимо от Ленбаха и его судьбы. Независимо от наших с тобой отношений твое жестокое обращение с ним оскорбляло мои чувства. И я, насколько мне помнится, никогда этого не скрывал. И я вправду не понимаю, чего ты от меня требуешь. (Нервно встает, подходит к стене и останавливается там, рассматривая какую-то гравюру.)
Л а у р а (спокойно). Я от тебя ничего не требую. Я ждала чего-то от тебя всего один раз, и притом давно. А теперь?.. Единственное, чего я прошу сейчас, — не поворачиваться ко мне спиной. Пожалуйста, будь так любезен, сядь рядом. Хотя бы ради приличия.
Крижовец возвращается и садится рядом с ней.
Как у меня болит голова!.. Так вот, пойми, мне сейчас нужно выговориться до конца. Собственно, ты был первым мужчиной, который пробудил во мне женщину. До встречи с тобой я была девушкой — замужней, тридцатилетней, но — девушкой. И — не сердись, это банальность, но мне легче умереть на месте, чем не признаться, — я действительно хотела смерти Ленбаха. Я до такой степени желала, чтобы он умер, что само это желание, в сущности, было страшнее любого преступления. Но желала я этого потому, что втайне мечтала, что ты на мне женишься. Это правда! Я призналась Ленбаху, что требую развода, потому что хочу выйти за тебя замуж. Но — ты знаешь его позиции. Он скорее убил бы меня, чем согласился на развод. Он говорил, что ты — бабник, недостойный тип в отношениях с женщинами, и так далее. Я не верила и еще больше его за это ненавидела. Теперь я понимаю, что он просто знал о тебе больше, чем я. Здесь, в своем модном салоне, я наивно мечтала, что ты вызволишь меня из этого ада, что я стану твоей супругой… Займусь верховой ездой, теннисом, буду снова дамой! Да, так мне мечталось. А оказалось, что все это с самого начала было жалкой фантазией… И самое печальное — то, что я переживала все это страстно, даже болезненно… а ты был рядом и все время был так же пассивен, как сейчас.
К р и ж о в е ц. А что я, по-твоему, должен был делать?
Л а у р а. Надо было сказать правду! Ты должен был мне прямо заявить: пардон, простите, но я не желаю больше заниматься любовью с немолодой циничной особой, с дамочкой, одержимой криминальными идеями! Ты не оказал мне чести стать матерью твоего ребенка, но все-таки не следовало превращать меня в заурядную шлюху! Нет, ты начинаешь потихоньку встречаться с какими-то особами…
К р и ж о в е ц (искренне). Но, Лаура, ради бога! Это уже просто… патология. У меня нет причин тебе лгать! Я эти три года люблю тебя
