Бран хотел, чтобы я сидела в башне и дрожала до рассвета, я сделаю всё наоборот. Если Дарион решил, что между нами нет клятвы, я найду ту, что заставила колокольню назвать его ложь. Если Кассара боялась моего кольца, я узнаю почему.
Оринт повёл меня обратно в главный зал.
Голубой фонарь осветил стойки с лентами, и теперь я увидела, что они расположены не случайно. Каждый круг соответствовал какому-то времени, роду или типу клятвы. У пола висели новые ленты, выше — старые, а под самым потолком, куда уходила винтовая лестница, темнели широкие связки почти чёрной ткани. Оттуда тянуло холодом и слабым медным запахом.
— Сколько их? — спросила я.
— Нарушенных? Потерянных? Спрятанных? — Оринт поднял фонарь выше. — Больше, чем Палата готова признать. Меньше, чем должно было бы быть, если бы все клятвы звучали честно.
У очага огонь стал увереннее. Я опустилась перед нижним шкафом, встроенным в стену под первой стойкой. Замка на нём я сначала не увидела, только круглое углубление, похожее на след от монеты. Ключ с головкой колокола подошёл туда без усилия. Я повернула его, и где-то внутри стены щёлкнуло.
Шкаф открылся.
Внутри лежала книга.
Не Брачная книга Палаты, роскошная и властная. Эта была меньше, в переплёте из тёмной кожи, с углами, стянутыми медью. На обложке не было названия, только выдавленный круг колокола и тонкая трещина через него. Я вынула её осторожно, ожидая вспышки, звона, любого отклика. Ничего не случилось.
— Что это?
— Книга тех, кого не должны были помнить.
Оринт сказал это просто, а у меня похолодели пальцы.
Я открыла первую страницу.
Почерков было много. Одни строки аккуратные, другие торопливые, третьи дрожащие. Женские имена, даты, решения Палаты, отметки о снятии с рода, пометки о «добровольном отказе», «неподтверждённой связи», «исчерпанной клятве». Рядом, на полях, другой рукой были сделаны короткие записи: «не допущена к ответу», «печать сопротивлялась», «свидетельство отклонено», «колокол не пустили».
Колокол не пустили.
Я подняла глаза.
— Как можно не пустить колокол?
Оринт сел на скамью у очага, будто этот разговор требовал не спешки, а выдержки.
— Запечатать верёвки. Закрыть ярус. Отстранить хранителя. Провести обряд в зале, где звук не примут старые стены. Есть много способов заставить правду опоздать.
— Сегодня они тоже пытались?
— Сегодня Дарион Грант сказал ложь рядом с открытой Брачной книгой, а ваша метка удержала связь. Иногда даже хорошо поставленная печать не выдерживает, если ей приходится давить на живое.
Я смотрела на страницы. На чужие имена. На строки, где «добровольно» могло означать «не выдержала», «молчала» могло означать «не допустили», а «исчерпана» могло скрывать чью-то клятву, которую так и не дали услышать.
Потом нашла знакомую фамилию.
Норт.
Запись была старой, сделанной больше двадцати лет назад. Имя женщины: Эврина Норт. Рядом имя мужчины из другого рода, перечёркнутое. В графе решения Палаты: «клятва признана слабой, право голоса супруги снято». На полях: «род Норт ходатайствовал о сохранении брачной выгоды без сохранения равного права».
Я прочитала строку дважды.
— Род Норт уже связан с такими делами.
— Многие роды связаны.
— Но Кассара знала о колокольнях.
— Видимо, в её доме старые истории не считали сказками.
Имя Кассары в комнате не прозвучало громко, но в лентах по стенам пошло лёгкое движение. Я подняла голову. Одна из лент в верхнем круге качнулась сильнее остальных, но тут же замерла.
— Что это было?
— Упоминание имени рядом с похожей клятвой. Колокольня иногда слушает не слова, а связи между ними.
— Она слышит нас?
— Она слышит клятвы. Люди слишком часто путают себя с ними.
Я закрыла книгу не сразу. Пальцы задержались на записи рода Норт. В голове начала складываться первая нить: Кассара не просто будущая жена, случайно оказавшаяся рядом с Дарионом. Её род уже имел дело с равными клятвами. Она знала слова, которыми можно обесценить звон. И она хотела забрать моё кольцо. Почему? Чтобы не было нового отклика? Или потому, что кольцо могло открыть то, что Палата пыталась удержать до утра?
Я взяла кольцо из кармана и положила на ладонь.
Оно ответило теплом.
Оринт посмотрел на него.
— Не надевайте, пока не решите, кем входите в башню.
— Что это значит?
— Если как жена Дариона Гранта — колокольня поведёт вас к нему. Если как Таисса Орвен, которую хотели стереть, — к тем, кто делал это раньше. Если как равная по клятве — наверх.
— А если я пока не знаю?
Оринт поднялся.
— Тогда переживите ночь. Иногда первый честный выбор — не упасть там, где все ждут.
Я хотела ответить, но не смогла. Потому что именно это я и делала весь вечер. Не падала. Не просила. Не срывалась. Но жить нельзя только тем, что ты не упала. Рано или поздно нужно было понять, куда поставить следующий шаг.
Оринт показал мне, где хранится вода: в каменной нише, куда по медной трубке стекала тонкая струя из верхнего резервуара. Вода была холодной, с привкусом камня. Я умыла лицо, стёрла пыль с пальцев и вдруг увидела в треснувшем зеркале над нишей своё отражение.
Я выглядела не так, как входила в Зал брачных клятв.
Волосы выбились из причёски, на щеке остался след пыли, платье у подола испачкалось о пол колокольни, на рукаве темнела полоса от старой ставни. Но глаза были уже не те. В начале вечера я шла к Дариону с последней надеждой. Сейчас стояла в башне, где моё имя сияло над дверью, и держала в памяти женщин, которых записали как молчаливых, потому что не дали им говорить.
— Можно здесь сесть? — спросила я, больше чтобы услышать собственный голос, чем из-за настоящей необходимости.
— Здесь можно всё, что не нарушает клятву, — ответил Оринт из главного зала.
— А как понять, нарушает или нет?
— Башня даст знать.
Спасибо. Объяснение в духе всех людей, которые считают себя хранителями чего-то древнего.
Я вернулась к очагу. Оринт принёс из комнаты хранителя старое покрывало, вытряхнул его у двери и положил на скамью. Потом достал из ниши небольшой мешок с сухими яблоками и хлебом, завёрнутым в полотенце. Еды было мало, но после всего вечера даже кусок хлеба показался возвращением в тело. Я ела у огня маленькими кусками, стараясь не думать, что во дворце в это время, возможно, накрывают столы для приёма, который должен был стать объявлением моего исчезновения.
