до него по степенно сокращалось.
Вдруг я поймал себя на том, что весь дрожу — не только от холода, но ещё от страха и возбуждения.
— Хочешь мою куртку? — предложил Кенни. — Мне не холодно. Я никогда не мёрзну.
Это было не совсем правдой. Кенни постоянно забывал надеть куртку, даже когда на улице шёл снег. И чувствовал себя нормально — пока совсем не посинеет.
А потом я подумал, что сегодня вечером ему наверняка кто-то напомнил про куртку. То есть он разговаривал с отцом или с Дженни. Я напрягся: Кенни совсем не умел хранить секреты. Если бы отец спросил его, куда он собирается, он сначала попытался бы что-нибудь соврать, а потом выложил бы всё начистоту.
— Кенни, а отец знает, что ты здесь?
— Нет, — ответил Кенни. — Он куда-то ушёл с Дженни. Ушёл днём, когда должен был спать.
Я снова горько пожалел о том, что натворил. Какой чёрт дёрнул меня спросить о маме? Мы отлично жили без неё. Она нам была не нужна.
Я расковырял нашу общую рану, и из неё полилась кровь.
Ладно, тут уже ничего не исправишь. Но я могу до быть часы. Это не решит всех проблем. Но сильно об легчит жизнь. С деньгами всё легче, чем без них.
20
Плот медленно скользил по неподвижной глади Беконного пруда. Мёртвую тишину нарушал только тихий плеск наших ракеток.
Я посмотрел вверх на чёрное, сплошь усыпанное звёздами небо и подумал, что хорошо бы узнать, как они называются, потому что не знал названия ни одной звезды. Потом я взглянул на Кенни. Даже без фонаря мне были хорошо видны его черты. Это, наверно, потому, решил я, что на его лицо падает свет звёзд. Это была совершенно чудесная мысль — я имею в виду, мысль о том, что свет звёзд преодолел миллиарды и миллиарды миль, чтобы озарить лицо моего старшего брата.
Но чуть позже я сообразил: свет идёт с беконной фабрики, — и эта мысль была уже далеко не такой чудесной.
Нам оставалось совсем немного. Я достал из кармана фонарь и посветил на воду. Оттого что луч фонаря заиграл на мелкой ряби, казалось, будто вода загорелась.
— Похоже на фейерверк, — сказал Кенни.
А ещё это было похоже на блеск золотых часов «Ролекс» ценою двадцать тысяч фунтов.
Мы отчалили на плоту точно оттого самого места, где я полез в воду в прошлый раз, и поэтому я рассчитывал, что, поплыв прямо по направлению к островку, мы окажемся там, где я в тот раз видел часы. Но всё оказалось не так просто. Плот никак не желал двигаться по прямой, а в темноте было почти невозможно понять, не сбились ли мы с курса. Я попытался вспомнить, как с нужного нам места выглядел островок, и сориентироваться по ближайшим к нему деревьям и кустам. Но в темноте всё выглядело не так, как днём, а от тусклого фонаря толку почти не было.
Среди этой темноты, чуть разбавленной мерцающим светом звёзд и велосипедного фонаря, я начал сомневаться, в самом ли деле я видел те часы, ту руку и то тело, вздымавшееся из мрачной глубины. Ведь в тот момент я в панике молотил по воде руками, глотая воздух напополам с брызгами. Единственное, что я точно видел, — это блеск золота.
— Держи ухо востро, — сказал я Кенни и задумался, что это за странное слово «востро», а потом подумал, что где и узнать это, как не в библиотеке, которую собирался закрыть тот дебил в навозном пиджаке.
Я думал об этом, а ещё о том, не пора ли заканчивать с нашей безумной затеей. Может, лучше нам с Кенни пойти домой, приготовить себе что-нибудь на ужин, посмотреть телик и улечься спать?
Но тут мой брат как завопит: «НАШЁЛ! НАШЁЛ!»
Я повернулся и увидел, что Кенни тянется к чему-то в воде. Увидел я и то, к чему он тянулся. Это были не золотые часы, а палка… Ну ладно, не палка, а старая отцовская удочка, которую Кенни нечаянно забросил в пруд и с которой всё началось. Я так зациклился на золотых часах, что совсем забыл об этой удочке, бесценном напоминании о прошлой жизни нашего отца. Она болталась на поверхности, за что-то зацепившись одним концом.
— Кенни, осторожно… — сказал я, когда увидел, как далеко он нагнулся.
Но было поздно.
Давно уже, похоже, было поздно.
С того самого момента, как я пустил Кенни на плот.
С того самого момента, как мы пришли на пруд.
С того самого момента, как я брякнул про маму.
С того самого момента, как Кенни зашвырнул удочку на середину пруда.
Короче, он шлёпнулся в воду.
Шлёпнулся почти без брызг, потому что перед падением низко распластался над водой. Падая, он оттолкнулся от плота ногами, и плот со мной на борту понесло в другую сторону. Я сидел у одного края плота, а Кенни, для равновесия, — у противоположного. Без него у меня не осталось шанса удержаться на плоту.
Плот перевернулся, и я очутился в пруду.
21
Вода оглушила меня, как удар тока на электрическом стуле. Я хватал ртом воздух и барахтался, отчаянно стараясь дотянуться до плота, но под руками каждый раз оказывалась только вода.
Фонарь я уронил. Красный луч, как след падающей звезды, по спирали ушёл ко дну. Вокруг стало черным-черно.
— Кенни! Кенни! — кричал я или, вернее, только пытался кричать, потому что рот у меня был полон воды.
Без паники. Надо взять себя в руки. Надо спасать Кенни.
Я встал в воде вертикально и принялся работать ногами, чтобы удержать голову над поверхностью.
— Кенни! — снова крикнул я, на этот раз более внятно. — Кенни, где ты?
В нескольких метрах от меня из темноты возник плот. Откуда он там взялся? Я видел деревянный поддон, видел надувной матрас. Но не видел Кенни.
Я крикнул громче, на этот раз обращаясь уже не к Кенни, а ко всему миру:
— Помогите! Пожалуйста, помогите!
Тут из-за плота до меня донеслись плеск и шумное, прерывистое дыхание.
— Кенни, я сейчас!
Я поплыл к нему, но не одним из стилей, какими плавают люди, а как животное, которое насильно бросили в воду.
Одежда отяжелела и тянула ко дну. Ни ног, ни рук я не
