Тенденция, однако. А реформаторы ее усугубили.
А народ — куда же денешься — кормил. Когда, конечно, мог. А когда не мог, тогда подкармливал.
Вообще–то, умный пациент врача всегда благодарит. И совсем не обязательно деньгами. Нет, деньгами тоже благодарность выражать не возбраняется. Но я тут ради любопытства на глазок прикинула, чем за годы беспорочной службы в роли «скорого» врача меня мои больные осчастливили.
Вот только выборка:
…косметика разнообразная, включая всевозможные французские духи отнюдь не польского разлива, порядка четырех — пяти кг. В основном, что характерно, ни за что, просто от приятности общения…
…сервиз кофейный, «костяной фарфор». Подарок от интеллигентной дамы, которую я убедила в том, что от похмелья не умирают даже после лечения наркологов; в последнем, впрочем, не уверена…
…ювелирные изделия из серебра с полудрагоценными камнями почти на два кг. Живет на нашей территории обслуживания ювелир с мочекаменной болезнью. Почему–то этот ювелир уверен, что только из моих животворящих рук баралгин ему снимает почечные колики…
…набор резных шкатулок и шкатулочек, всего четыре штуки. От талантливого художника–неврастеника, который клянется, что его несуществующая аритмия пропадает, как только я вхожу к нему в квартиру…
…одни наручные часы, швейцарские, правда не из самых дорогих. За то лишь, что я честно выслушала все семейные проблемы дамы с гиперкризом, а когда она закончила свою печальную повесть, гиперкриз у дамы тоже кончился. Без какого–либо медикаментозного вмешательства…
…книг разных и хороших две большие полки. Есть даже раритеты XIX века, в основном — за что особенно ценю их — медицинские. Ну, это — от реликтов недобитой до сих пор чубайсиадой питерской интеллигенции, естественно…
…еще на полке накопилось хрусталя. Хрусталь, как правило, преподносился в качестве приложения к спиртному — мол, чтобы было куда наливать…
…а вот само спиртное, всякие конфеты, шоколад, домашние варенья и соленья, пироги я уже на всякий случай не считаю. Хотя бы потому, что и без этих тонн уже не сказка это, а донос на самое себя какой–то получается…
Что есть, короче, — и за то спасибо. И за «спасибо», если от души. Ну и деньгами, ясно, благодарность выражать не возбраняется…
(Не возбранялось бишь, глагол в прошедшем времени. А для охотников на «оборотней в халатах» я на всякий случай в настоящем поясню. В отличие от вас, деньги у клиентов мы не вымогаем — мы их только в благодарность принимаем. Иногда. За уже сделанную от и до работу, не наоборот. Разница, замечу вам, принципиальная.)
Примерно так народ нас и кормил. Когда, понятно, мог. А когда не мог, тогда подкармливал. А потом уже и этого не смог.
Потом в стране случилась демократия. Бедные совсем уж стали бедными, а богатые — они ж разбогатели–то отнюдь не потому, что все из себя такие умные и дальновидные, а потому что подловатые и жадные.
В общем, деньги у народа как бы кончились. А ум и совесть — с ними заодно. А тут еще кто больше всех успел наворовать, остальным войну с коррупцией устроили. Чтобы, наверно, не завидно было.
А кто, опять же, тут среди всех «оборотней» крайний? Ясно ж — мы. А чтобы в этом мы не сомневались, в начальственных верхах приказ оформили, строжайше запретив нам «принимать от пациентов деньги, ценные подарки и иные вещи, могущие быть расцененные в качестве оплаты обязательных услуг в косвенной и опосредованной форме». И расписаться в том, что с этим канцелярским изыском мы поголовно ознакомлены, заставили. Чтоб впредь ни–ни, и думать не моги.
А для больных и для особо непонятливых наша дама–губернатор грозный спич по телевизору озвучила. В том смысле, что врачей теперь нельзя благодарить. Ни боже мой, ничем, ни в коем случае. Ни деньгами, ни цветами, ни.
спаси–убереги всех, даже шоколадками. Шоколадками причем особенно ни–ни.
(Может, кто–то шоколад градоначальнице облыжно запретил, вот теперь она на нас и отрывается?)
Тут народ порядком растерялся. Получается, врачей благодарить теперь совсем ничем нельзя? А чем же тогда, спрашивается, можно?
Ну, чем–нибудь, наверно, можно, было бы желание.
Поехали тут наши мужики к очередной температурящей больной. Бригада, врач и фельдшер, оба из себя как на подбор шкафообразные. Суровые такие мужики. А дело было как раз после этой губернаторской филиппики.
Через полчаса назад приехали. Странноватые. Красны как маков цвет. Оба–два с посильной благодарностью в мужских натруженных руках.
С дамскими чулочками на кружевной резиночке.
Нежно–нежно розового цвета…
Я, понятно, в стороне остаться не могла:
— Мальчики, вас что, уже отпидарасили?!
От возмездия увернулась. Но с трудом.
А с другой–то стороны: оно и правильно. Берите что дают, в другой раз, может, и того не будет. Тем более о том, что мужикам чулок дарить не полагается, губернатор ведь ни слова не сказала.
Долго наши мужики комплексовать не стали. Хотели было меня всё же для порядка зашибить, но передумали. Вместо этого к чулочкам так и сяк примерились и творчески к обновкам подошли. А именно: на головы себе их натянули и на вызов в этом благолепии поехали. Благо тут как раз наш местный сумасшедший позвонил и душевного участия потребовал. Вот мужики чулки на морды нацепили и поехали.
А назад уже вернулись без чулок. И только через три часа. Пришлось в итоге дожидаться психиатров. Потому что пациент, такой гламур узрев, совсем с ума сбежал. На четвереньках. И кусаться начал.
Вот, собственно…
А собственно, и всё. Хотя…
Уважаемая госпожа губернатор! Нельзя ли нам обратно хотя бы шоколадки разрешить? А то ведь от такой борьбы с коррупцией сплошная неприличность, право, получается!
Ну правда же.
Сон разума
Вообще, сон разума у нас в стране рождают реформаторы. Больше ничего родить у них не получается, напрасно только тужатся. Так что весь наш массовый снос крыш — он сверху начинается. Очередной сквозняк в чиновничьих мозгах в низах такое порождает — закачаешься. А у наших реформаторов в мозгах сплошной сквозняк.
(В психиатрии, к слову, даже термин есть «бред реформаторства». Свойственен паранойяльному синдрому, присущему шизофрении, например. Мораль? Лечитесь, господа.)
Но это так, вообще. А в частности, наш разум — штука иррациональная. А если беспристрастно разобрать, то даже неразумная. Сколько ты ни убеждай его быть законопослушным, сколько ни тверди о мудрой целесообразности затеянной реформы «скорой помощи» — никак он исторический момент не хочет понимать. И в кошмарных снах по полной отрывается.
Прикорнула я тут как–то между вызовами. У нас так хоть и редко, но случается, что на сутках удается чуть вздремнуть. И приснилось мне сплошное светопреставление.
Сплю и вижу: реформировали–таки службу «скорой помощи». В точности как всё и обещали — всех врачей и всех водителей заради экономии уволили. А на каждой машине теперь работают два фельдшера: фельдшер–водитель и фельдшер м–м… фельдшер. И приказано им в обязательном порядке каждого пациента в больницу везти. Для оказания квалифицированной медицинской помощи, потому как по закону фельдшер сам лечение не может назначать.
Хорошо, приказано — исполнено. Всех везут. Больных, здоровых, старых, молодых, сердечников, инсультников, наркоманов, пьяных–битых–резаных. В городе — автец на автеце с участием «скорой помощи». А попробуйте–ка сами сутки напролет носилки потаскать — и сразу же за руль…
Большинство, положим, доезжает, наши фельдшера — ребята закаленные. А у больницы — транспортный коллапс: везут же всех, не слишком разбираясь. Кареты «скорой помощи» у приемного покоя в три ряда стоят, гудят надсадно, ерзают. Очередь уже на километр протянулась и час от часу множится.
А в приемном покое и того хуже. Сидячие места с утра кончились, на каждой каталке по два пациента валетом лежат. Остальные стоят тесно, плечом к плечу. И это хорошо, потому как если кто даже и сомлел, то всё равно стоит, падать–то некуда. Какая–то активистка вдоль очереди бегает, всем порядковые номера на ладошках пишет и каждые пят–надцать минут перекличку устраивает. Кто не отозвался, того вычеркивает. У одной дамы муж так стоя опочил, его вычеркнули, а она всё возмущается: да как же это так! живого двое суток не смотрели, так пускай хоть мертвого осмотрят!
Больничные охраннички за невеликую мзду в начало очереди страждущих пристраивают. Особо шустрая адвокатская контора столик в коридоре арендовала и всем желающим жалобы в прокуратуру оформляет, так сказать, не отходя от кассы. Тоже не задаром, разумеется. Какой–то дедок, три дня в приемном покое просидевши, аккордеон из дому выпросил и песни революционные поет, А народ вокруг ему всё громче подпевает.
