Читаем без скачивания Дикторат - Галина Манукян

«Пусть погуляет, порадуется немного», – думал Эдэр, продолжая молчаливо наблюдать за ней то из-за валуна, то из-за толстого ствола дуба. Далеко от себя он ее не отпускал, при желании настиг бы в пару прыжков. А она, и правда, радовалась, едва добралась до гор. Глупая.

Когда чумашка стала нашептывать что-то зайцекоту у заводи, такая же потешная, как и этот зубастый комок шерсти, и смеяться тихо, но заливисто, по-детски, Эдэр уткнулся взглядом в ее узкие пятки и закусил губу. Его сердце забухало и сжалось. Нет, надо прекратить это, иначе он просто не сможет доставить ее в суд.

– Пожалел, – вырвалось у него.

И чумашка взбесилась.

– Пожалел он! – сверкнули черные глаза. – Что за жалость такая?! Наэкспериментировался вчера? Хватит? Ненавижу! Ненавижу! Шеска недаром говорила, что глоссы садисты! Поигрался, дал глотнуть свободы и на убой, да?! На, связывай, гад! – она выставила вперед кисти рук. – Думаешь, молить буду о пощаде? Не дождешься!

– Не ори.

– А то что?! Что?!

Эдэр промолчал. Душу разрывало на части. Одной рукой он сцепил ее запястья, другой встряхнул девчонку, чтобы успокоилась. Не помогло, ее глаза метали молнии, хоть и наполнились слезами.

От прикосновения к девушке у Эдэра душа зашлась. Под его пальцами оказалась ее нежная кожа. Сейчас нежная. А после суда… Он отвел глаза и выпустил девчонку. Чумашка отшатнулась и упала на камень. Ойкнула. Эдэру захотелось стать слепым и глухим. Не видеть ее, не слышать звонкий голос, не чувствовать еле уловимый женский запах.

По закону покушение на убийство каралось не многим меньше, чем само убийство. Виновного привязывали к столбу и били. Плетью, кнутом, камнями, палками. По выбору судьи. Сначала бил тот, против кого действовал злоумышленник, или его родственник. Потом любой на площади мог подойти и нанести удар. Желающие всегда находились: и поучаствовать, и поглазеть. Продолжалась экзекуция столько, сколько решал судья. После нее, по идее, виновный мог и не умереть, но на памяти Эдэра выживших не было.

Гигант смотрел на раскрасневшееся от гнева и страха лицо Лиссандры, слишком юное, слишком красивое, слишком изящное, на ее волосы, разметавшиеся черным плащом по плечам, на тонкие пальцы, способные на волшебство, и в его горле нарастал ком, а в груди тяжесть. К вечеру от всего этого останутся лишь кровавые ошметки, грязное, безжизненное месиво, висящее у столба.

Грудь стянуло невидимыми ремнями до боли.

«Закон. Закон», – твердил себе Эдэр, и уже не верил в него. В висках стучало.

«Закон!» – кричал себе Эдэр, и не слышал.

Что творилось с его лицом, он не знал, но чумашка вдруг замолчала, ее физиономия вытянулась и побледнела. Она попробовала отползти назад, но Эдэр стиснул зубы, развернул девчонку одним движением и, заломив руки назад, связал локти и кисти.

– И чтобы ни звука! – угрожающе прошипел он. Перекинув испуганную девушку через плечо, повернулся спиной к мегаполису и зашагал прочь. Обратно, откуда пришел, – в лес.

В три раза быстрее преодолев расстояние обратно до заброшенного сада, Эдэр прошел по заросшим дорожкам, ломая ветки, как медведь, пнул ботинком дверцу и предстал перед ошарашенным Тимом. Гигант сбросил на топчан девчонку, громко выдохнул и наклонился над ней. Заглянул в расширенные, ничего не понимающие глаза.

– Ты… – Эдэр перевел дух и зачем-то погрозил пальцем, – для всех ты теперь мертвая, поняла?

Чумашка сглотнула и мелко кивнула. Похоже, до нее не особо дошло.

Эдэру было не до разглагольствований. Он обернулся к Тиму:

– Объяснишь ей. Пока не передумал… У меня нет времени. Всё!

Он выдохнул, сорвал амулет с шеи девчонки резко – та даже вскрикнула, грубо, не церемонясь, выдернул красную серьгу из ее уха. Затем сунул под мышку скомканное покрывало и так же громко, как вошел, вырвался на улицу, едва не разломав плечами узкий дверной проем. Дверца хлопнула, что-то треснуло. Эдэр сделал несколько шагов и остановился у ограды. Сердце его колотилось, и мысли мелькали в голове с невероятной скоростью, предлагая варианты развития событий. Он знал, что еще пожалеет о своем решении. Но что сделано, то сделано – если решил, неси ответственность.

Эдэр пустился бегом в овраг, к могильнику. Времени, и правда, не было. Перед судом он должен предстать от силы через пару часов.

Духи простят, – решил гигант, разворачивая копьем невысокую насыпь. Он старался пригибаться к земле. Его никто не должен был здесь увидеть. Хотя вряд ли на мертвую землю занесет живую душу… Сюда скидывали казненных и прочих, кому не полагалось торжественных проводов в иной мир.

Скоро показалась еще не полностью истлевшая рука мертвеца, объеденная червями. Морщась от отвращения, Эдэр раскопал страшный, в изгнивших лохмотьях полутруп-полускелет плюгавого бродяги, оттащил его на сухие ветки, приложил хворостом сверху, брызнул из фляги браги и запалил огниво. Повезло. Мертвая сушь сразу занялась пламенем, вспыхнула, отравляя окрестности зловонным дымом. Гигант отвернулся. Когда от трупа осталось немного, Эдэр подержал пару мгновений амулет девчонки над пламенем и присыпал землей голодные язычки огня. Затем, обжигаясь, свалил в покрывало череп и останки.

Взвалив на плечо собранную в мешок тряпку, Эдэр направился к мегаполису. Сначала рысцой, но, завидев улицы и дома, шагом. Гигант вспомнил об осанке. Не стоило начальнику стражи бегать, запыхавшись, и вообще выказывать поведением суету и волнение. Сын командо вдохнул и выдохнул, удостоверился, что его лицо не выражает ничего, кроме привычного хладнокровия. Вовремя.

– Здравствуйте, – склонил почтительно голову старик в широкой рубахе, выглянув из окна.

– Приветствую, – кивнул ему Эдэр и прошел к улице, ведущей к городскому суду.

Дверь захлопнулась. От гвоздя в верхнем уголке по наличнику поползла трещина, и лишенная солнечных лучей комната вновь погрузилась в голубоватый свет, излучаемый пластиковой лампой. Слышно было, как гигант ураганом пронесся по саду, а затем все стихло. Эта тишина, как и все произошедшее, казалась нереальной.

Пару минут назад я задыхалась от ужаса и ненависти к Эдэру, повиснув, как кукла, на его плече и тыкаясь носом в непробиваемую кожу его доспехов. Связанными, заломленными назад руками, пусть они и искололись докрасна искрами, мне было не достать до начальника стражи. И я кляла его страшно, насылая гнев духов и призывая бесов наказать его. Делала я это про себя, потому как не произносить «ни звука» он приказал с таким лицом, что было ясно: он точно язык отрежет. Еще до суда. В затылке у меня ныло, и тревога отдавалась болезненными волнами дрожи, проносящимися по телу. И меньше всего я ожидала вновь очутиться здесь. Не перед глосским судом, а в этой большой, плохо освещенной, сыроватой комнате без единого окна.

Я попробовала сесть, но у меня, связанной, это никак не получалось. Болели кисти и плечи, вывернутые назад грубой рукой Эдэра. Я взглянула на Тима – тот таращился, потеряв дар речи. Обратив, наконец, внимание, что я ворочаюсь на топчане, будто червяк по пластику, он взял с полки нож и, усадив меня, перерезал веревки.

– Спасибо, – шепнула я и принялась растирать затекшие члены.

– Не за что, – Тим улыбнулся растерянно, а затем чуть более ободряюще: – Пожалуй, теперь, Лиссандра, мы в одной повозке по самые апельсины.

– Какие апельсины? – не поняла я.

– Это так, древняя пословица, – он небрежно махнул рукой и сел рядом со мной на топчан. Я даже не отодвинулась, пораженная настолько, что забыла думать о его щупальцах. Тим пробормотал: – Не знаю, что придумал Эдэр, но если я правильно понял, с этого момента ты, как и я, не принадлежишь ни к клану степняков, ни глоссов, ни мутантов и прочих. Для всего Диктората ты, Лиссандра, мертва. Да не смотри на меня так. Я сам труп.

Я сглотнула. Все это не укладывалось в моей голове.

Тим подскочил и принялся в волнении кружить по комнате, то и дело всплескивая руками:

– Ну, Эд! Вот молодчина! Не ожидал! Обалдеть! Постой… но сам-то он как выкрутится?!

Я молча наблюдала за мутантом, а потом потребовала:

– Тим, объясни, что произошло.

Тот подхватил табуретку и, поставив ее напротив меня, сел.

– Понимаешь, девочка, можешь считать, что сегодня – твой второй день рождения. Эдэр спас тебя от казни!

Восхищение поступком друга так и плескалось в карих глазах Тима. Я прокашлялась и возразила:

– Но меня не приговорили к казни. Ведь суд еще не…

Тим перебил меня:

– Их суд – одно название. Скорее представление, на котором эти одуревшие от власти глоссы убивают инакомыслящих, да и просто иных… Оправдаться невозможно. Всем наплевать, были ли у тебя причины. Если их бесчеловечный закон говорит, что ты виновна, значит, ты – мертва. А уж какими изощренными способами они лишат тебя жизни, зависит от судьи, – по скулам Тима заходили желваки, нос как-то сразу заострился и улыбка превратилась в злобный оскал. – Поверь мне, глосский судья весьма изобретателен в плане пыток.