взвод не сбиваться в кучу под огнём, как приучил уже однажды у хутора. Натаскаю отходить врассыпную и собираться по свистку, держаться малыми горстями, беречь патрон и воду, не терять головы, когда кругом её теряют все. Завтра же велю каждому держать во фляге неприкосновенный глоток, а обоймы по карманам — врозь, чтоб не остаться разом без всего; назначу в каждом отделении двоих, что в сумятице не на меня глядят, а друг за дружку держатся и тянут остальных. Покажу, как уходить лесом, как просачиваться в темноте, как ложиться низко и ползти на чужой выстрел, а не от него, как драться в кольце не толпой, а россыпью. Придёт час, сомкнётся мешок — глядишь, эта неписаная наука и вытащит кого-нибудь из них живым на ту сторону. Дело малое, незаметное, без музыки. Зато моё, а не слепой катящейся истории.
Я повернулся на бок, подложил кулак под щёку. Звёзды стояли над чужой землёй безучастно и холодно, не вникая в то, что творилось под ними и что ещё сотворится. Где-то там, за тёмным ночным полем, лежала на ящиках забытая до утра карта, а на ней — крохотный чёрный кружок с небольшой подписью. Я смежил веки, но и под закрытыми веками оно стояло передо мною — чёткое, чёрное, неотвратимое; с ним я и забылся наконец коротким, тяжёлым, без снов предутренним сном.
Глава 5
«Контузия»
Два дня я подбирал слова — и за два дня перебрал их без счёта, а верных так и не нашёл.
Это далось мне труднее, чем пулемёт или карта, потому что там было ремесло, послушное рукам, а тут надо было сказать так, чтобы услышали, и при этом не сказать единственного, чего сказать нельзя. Я перебирал фразы на марше — под скрип амуниции, под мерный, засыпающий шаг сотен ног по сухой, размолотой в пыль дороге, что висела над колонной рыжим облаком и оседала на зубах, на потных шеях, на вороных передках орудий. Складывал их и разбирал заново, лёжа на привале навзничь и глядя, как над сосновыми макушками тянутся на запад тонкие дымы чьих-то горящих деревень, до которых нам никакого дела не было и до которых дойдёт ещё своя беда. Шевелил губами у костра, пока Сорока, помешивая в котле, косился на меня и наконец не выдержал: «Вашбродие, вы губами-то ворочаете, ровно молитву учите. Не выучите — мне передайте, я грамотный». — «Грамотный ты, Сорока, после ужина, — отозвался я. — А до ужина у тебя одна на уме поварёшка». Он хохотнул и отстал; а я снова отмолчался, потому что объяснять было нечего и некому, а фразы мои всякий раз упирались в одну и ту же глухую стену.
Я сходил будто невзначай к Зотову — проверить самого себя, не мерещится ли мне всё это с устатку да с контузии. Спросил между делом, пока он сращивал лопнувший на скатке ремень: что слыхать про соседа справа, держим ли с ним связь, ходят ли в стык между нами дозоры. Унтер не поднял глаз от ремня, затянул узел зубами, попробовал кожу на разрыв и только тогда ответил — ровно, без малейшего удивления, будто я спросил про погоду: связи, вашбродие, нет уже третьи сутки, дозоры с той стороны назад не вертаются, а фланг наш так и висит голый, ничем не прикрытый. И это, мол, в роте нынче всякий видит, не один вы такой приметливый. Договорил — и снова склонился над ремнём, будто и разговора нашего не было вовсе. Стало быть, не блазнилось мне ничего, и видел эту дыру в нашем строю не пришелец из чужого времени с его краденым знанием, а простой, ничего о войне наперёд не знающий унтер — собственными глазами. Видели, выходило, многие — да только помалкивали в тряпочку.
Вот с этого, решил я, и зайду — не с пророчеств, а с того, что и Зотов своими глазами видит, и Брусникин старым своим нутром давно уже чует. Сказать всё это вслух было некому, кроме меня, а мне, если разобраться по совести, и терять-то было нечего: жизнь свою, сдаётся, я однажды уже потерял, и второй такой потери не убоишься.
Накануне ночью я выпросил у писаря огарок и при нём, заслонившись от ветра полой шинели, ещё раз медленно прошёлся пальцем по своей замусоленной двухвёрстке — по той самой синей нитке на север, по голому, пустому правому боку, по той реке, за которой обрывались и пропадали наши дозоры. Складок на этой карте от долгого таскания было уже больше, чем нанесённых на ней дорог. Я водил пальцем по ней, пока огарок не оплыл воском мне на самые пальцы, и всё выходило одно и то же, как ни поверни: гладко стелили большие люди, да на деле валко у них выходило. Утром карту я свернул в трубку и спрятал, а решение своё оставил покуда при себе.
К Брусникину я пошёл уже под самый вечер, когда рота встала наконец на ночлег и отужинала чем бог послал, — а послал он в этот раз немного: обоз наш где-то плёлся далеко позади. Сорока, разливая по котелкам жидкое, чуть забелённое варево, нахваливал его при этом так, будто черпал поварёшкой из господского праздничного горшка, и над усталыми, серыми от пыли лицами нет-нет да и пробегала по кругу беглая ухмылка. Но смеялись солдаты в этот вечер вполсилы, без души, грели руки над низким огнём и заваливались спать вповалку, едва выскребя ложкой котелок. Капитан, отойдя поодаль от костров, курил в одиночестве у коновязи и всё глядел, не отрываясь, в густеющую темноту на север.
* * *
— Господин капитан. Позвольте на пару слов.
Брусникин поднял на меня тяжёлый взгляд из-под седеющих, насупленных бровей, не вынимая папиросы изо рта. Рядом у коновязи переступали стреноженные лошади, хрупали остатками овса, и от их тёплых боков парило в холодеющий ночной воздух. Где-то за палатками вполголоса тянул кто-то протяжное, без слов. Огонёк папиросы качнулся.
— Ну.
Я начал с того, что просто и неоспоримо, за что безумцем не сочтёшь.
— Сосед справа оторвался, господин капитан. Связи с ним третьи сутки нет, дозоры в стык не возвращаются. Между нами и им — разрыв, широкий, и в разрыв этот никто не смотрит. Правый фланг открыт.
Капитан помолчал, затянулся, выпустил дым. Я ждал, что
