брани.
– Таких домовых никогда не видала, – призналась Тихоня. – Даже не знаю…
– О, ты многого про меня ещё не знаешь! Не знаешь, какие тайны я храню!
Тихоня замерла:
– Какие?
Кузя задумался:
– Ну, разные всякие.
– Ну ладно, не рассказывай, раз ты мне не доверяешь.
– Как ты могла такое подумать?
Кузя подошёл к окну, потрогал кактус, вернулся, закусил губу. Тихоня обиженно пожала плечами. Кузя почесал за ухом:
– А ты точно никому не расскажешь?
– Никомушеньки! – кивнула Тихоня. – То есть, – и отрицательно замотала головой.
– Ладно, пойдём, – кинулся Кузя к двери, увлекая за собой еле поспевающую за ним домовую на чердак.
– Вот это да, – ахнула Тихоня, склонившись над мерцающей иглой, переводя взгляд с волшебного аметиста в её ушке на Кузину довольную улыбку и обратно. – Как хорошо, что мы с тобой подружились.
– Ещё бы, – подмигнул Кузьма. – Со мной вообще не соскучишься.
– Это точно! – Тихоня громко зевнула и глянула в чердачное окно, будто уже и забыла про то, что только что увидела. – Светает уже. Домовым спать пора.
Кузя засунул футляр под резиновый сапог, вытащил из сундука дырявый плед и с треском разорвал его на две половины. А Тихоня уже уснула, свернувшись калачиком в картонной коробке из-под телевизора, и захрапела на весь чердак.
Домовой аккуратно укрыл её, забрался в соседнюю коробку из-под микроволновки, закрыл глаза и захрапел хором вместе со своей новой подругой. И не услышал, как та тут же замолчала и, как настоящая тихоня, мышью пошуршала в тёмный чердачный угол.
Она схватила иглу и кинулась прочь, ловко перепрыгивая через мусор, стопки журналов и газет, ломаные игрушки и всё, что валялось на её пути к выходу с чердака. Лишь возле спящего домовёнка она остановилась на миг. Задумалась о чём-то ненадолго, тихонечко поправила плед, пожала плечами, поджала губы. Кивнула сама себе. Прислушалась к слабому треску колдовской иглы в кармане. Встрепенулась и исчезла в дверном проёме – будто в украденной у предрассветного сумрака шапке-невидимке.
Глава 10
Кощеи не тонут
Будто стянув с себя шапку-невидимку, в предрассветном сумраке дверного проёма появился Нафаня. Не замечая храпящего на весь чердак Кузю, он протопал мимо, бахнулся навзничь, скрестил руки на груди и зажмурился. Полежал немного, открыл левый глаз. Приподнялся и посмотрел туда, где что-то тихонько то ли потрескивало, то ли шуршало, то ли шипело. Красноватая тонкая веточка тускло светилась на пыльном полу.
– Так-так-так, – вскочил он и подошёл к подозрительной ветке. – Не нравится мне эта волшебная палочка. И эта. И эта хворостиночка тоже не нравится. Да сколько ж их тут? И кто притащил? А сундучок-то что за домовой такой безответственный из-под сапога вытащил да на место не убрал?
Нафаня поднял пустой футляр.
– Кузя-а-а-а! – заорал он так, что с крыши многоквартирного дома слетели все голуби и клином улетели на юг.
Стекло в чердачном окне разлетелось на тысячи крохотных осколков, а кирпичи повылетали из стен соседних домов и попа́дали на припаркованные машины. Хорошо, что в такую рань на ближайших улицах ещё никто не гулял с собаками, а гулял с метлой лишь дворник дядя Миша, который наспех обмотал дома красными лентами, развесил таблички об обрушении фасадов и убежал прятаться в подвал. Потому что такой сирены он никогда не слыхал и принял её за военную тревогу. Впрочем, в главном он не ошибся. Беда действительно пришла в этот мир, просто не оттуда, откуда казалось дяде Мише. Но она уже точно пришла.
* * *
– Пришла я! – радостно верещала Тихоня, пролезая сквозь собачий лаз в темницу к величеству. – Ваше поганое всемогущество!
Кощей не ответил и не пошевелил свисающей с трона рукой. Он лежал с открытым ртом и вытекающей, но застывшей на полпути слюной. На кончике его острого носа преспокойно сидел и показывал Тихоне язык бессмертный и бесстрашный паучок.
Тихоня забралась на подлокотник трона, склонилась над хозяином:
– Вы меня слышите?
Кощей не ответил. Паучок развёл четырьмя лапками, а другими четырьмя станцевал на Кощеевом носу чечётку.
– Не успела! Опоздала! Пока я какао хлебала, моё величество окочу-у-рило-о-ось! – причитала Тихоня, шаря по углам в поисках зеркальца или серебряного блюдечка с какой-нибудь каёмочкой, чтобы проверить свою страшную догадку.
– Ахр-р-р-р-р, – страшно всхрапел Кощей на всю тронную темницу.
Тихоня подскочила и чуть не раздавила паучка, который суетливо бегал вокруг. Наверное, тоже хотел удостовериться, что паучий супоед и правда отошёл в мир иной – людской или какой другой, паучкам до этого дела не бывает.
– А-а! – вскрикнула Тихоня.
– А-а-а-а-э-э-э! – подскочило злодейшество.
Тихоня отпрыгнула от паучка, зацепилась башмачком за камень и покатилась к Кощею, словно Колобок к открывшей огромную зубастую пасть лисе.
– Язви твою душу! Ополоумела, мелкая? Так пугать! Чуть инфаркт не хватил! – замахал руками властелин.
– Так бессмертный вы, – тихонько попыталась возразить Тихоня.
– И то верно, – задумался Кощей.
– Что ж я сразу не сообразила? – задумалась Тихоня.
Они немного подумали вместе, пока Тихоня не вспомнила, зачем пришла, точнее, за чем ушла. Она вытащила из-за пазухи иглу и вручила величеству.
Игла вспыхнула алым и вмиг осветила темницу. В глазах злодея заплясали зловещие красные отблески. Он медленно взял свою властелинскую трость, не спеша вставил в неё иглу, покрутил конструкцию на вытянутой руке и тут же отлетел за трон.
Какая-то неведомая сила отшвырнула Бессмертного и поставила на колени. А трость взлетела к потолку, рассыпалась на сотни чернёных позвонков и собралась вновь, мерцая и переливаясь зловещим сиянием чистого злобного разума самого могущественного волшебника всех миров. В глазах заворожённой Тихони заплясали аметистовые огоньки. Золочёная цепь открыла пасть от удивления, зашипела и на всякий случай отползла подальше от ноги недобра молодца. А Кощей вскочил, словно молодой, поймал в прыжке своё выдрессированное в юности оружие и заплясал вприсядку так, словно никогда не мучился поясницей и другими хворями, а пил только живую воду и все долгие семьсот лет ходил в сказочный Дом культуры, оттачивая камаринскую для своего главного выхода.
– Кощеева сила! Кощеева сила! – захохотал Кощей. – Вернулась!
Он выпрямился во весь свой огромный рост, манерно смахнул со лба непослушную прядь густых иссиня-чёрных волос, оглядел свой тронный зал, довольно хмыкнул, глядя, как с каждым мигом всё выше поднимаются сводчатые потолки с кольями сталактитов. Прислушался к звону люстры из чёрного хрусталя и треску вспыхнувших факелов. Полюбовался блеском копий на стенах и огоньками в глазницах венчающих его трон черепов. Пнул золотую змею, показал язык летучим мышам и, чтобы неповадно было, сшиб тростью самый длинный сталактит с расписанного сценами из очень страшных сказок потолка.
– Страшный ты какой-то, властелин, – пропищала Тихоня.
– Это хорошо.
