Я не люблю детей, кто бы что ни думал. Я слишком хорошо знаю, как неуправляемы и жестоки могут быть дети. У них нет кодекса чести: никто не объяснил им, чего нельзя, и главное – почему нельзя. А если даже и объяснил – их еще не обожгло этим «нельзя». А если и обожгло – как меня! – девяносто девять из ста вернут ожог куда попало, потому что если меня можно, то почему других нельзя? Так формируется норма. А норма формирует общество.
Зачем я тогда связалась с орочьими детьми? Одной было бы проще.
Вот уж не потому, что я была им нужна, что без меня из них вышли бы новые злобные ублюдки. Это мне нужно было объяснять им правила, следуя которым вместе мы будем сильнее и встанем против всего мира, если мир встанет против нас. Они подпирали меня, как поросль подпирает ствол. Они были нужны мне, потому что думали, будто бы я им нужна. И теми, кем я их сделала – я их любила. Я вложила в них часть себя.
Брэк! Думать вредно. До сих пор принцип моего выживания состоял в том, что опасность превращала меня в дикого зверя.
Значит, говорите, ты получаешь то, что хочешь? А если не получаешь, значит – недостаточно хотел? И чего же я хочу? Нет, дружище, извини – мне бы, конечно, хотелось, чтобы ты снова взмыл в небо, по доброте моей душевной, но, сказать по правде, я этого хочу недостаточно.
Мне хочется знать, куда мне идти – и желательно без лапши на ушах и без этого вот «недостаточно хотела»!
Марджори сгрызла еще сухарик. Суицидальный дракон хуже манерного эльфа, честное слово. И она сильно подозревала, что Великий Ясень будет еще хуже.
Что-то вроде Гракха Шиповника, только с корнями до сердца земли и ветвями до неба. Виснуть на нем я не собираюсь.
Слюдяные чешуйки дракона вспыхивали снопами света, огни перебегали по бокам его и спине, как ящерицы. Руны. Или буквы. Или стрелки. Весь он был как огромное табло. Воля моя – считать ли это знаком. Вот это, к примеру, слово: первая буква как будто «я», далее неразборчиво. Некоторые чешуйки повреждены. Чисто кроссворд – и кончается на «ня», и вот тут цифры. То ли шестьдесят пять, то ли… Ладно, неважно, главное стрелка. До Ясеня, надо полагать, сколько-то миль. Спасибо. Больше ничего не надо. Подбросил бы – спасиба было бы больше.
По склону вниз в лощине как будто стояла деревня. И хотя, наблюдая издали, Марджори Пек не обнаружила на улочках никаких хождений, она рассудила, что если войдет туда днем – большой беды не случится. Если там будут люди – хорошо, удачный случай отдохнуть и поесть горячего. Если людей там нет – сгрызть сухарик и посидеть, скинув туфли, под крышей. Заодно осмотреться и поразмыслить: куда идти и как управляться с правилом «правил нет». У хорошей хозяйки информация не пропадает.
А я хорошая хозяйка? Ну и жена там, мать?…
Хорошая бы мать сидела дома, а то и лежала, лелея свои отеки и утреннюю тошноту. Да и добрая жена написала бы мужу что-нибудь кроме «ужин на плите, ушла погулять, вернусь, когда захочу». Невозможно сказать человеку: «не тревожься», и быть уверенной, что он так и сделает. И кто сказал, что Дерек только за нее тревожится? Что для него это непонятное, живое внутри? Считает ли муж это своим, частью себя в той же мере, как сейчас оно – часть Мардж, как семечко – часть яблока?
Она остановилась. В дюйме от носка ее туфли в дорожной пыли – то был песок, а не пыль! – лежала большая голубая стекляшка. Солнце играло в ней, преломляясь на гранях. Мардж поддела находку туфлей: втоптанная в землю золотая цепочка потянулась за камешком, поскакавшим прочь.
Марджори невольно огляделась. Вокруг не было ни души. Штука… выглядела неправдоподобно дорогой. В гномском вкусе – те любят большие камни, считая их ценными сами по себе. В отличие от эльфов, которые называют крупные драгоценности булыжниками и никогда подобное не наденут. Поделки гномов дороги, эльфийская работа – бесценна. Недаром они предпочитают работать с духом, с настроением. К желтому металлу не прикоснутся, и бриллианты у них – как роса. Недолго поколебавшись, Мардж подняла находку с земли. А дальше что?
– Эй! Эй!!! Кто это потерял?
Слова повисли в прозрачном хрустком воздухе и сделались его частью. Никто не отозвался, даже эхо. Мардж подошла к стене ближайшего дома и постучала в нее сгибом пальца.
Стена плоско упала. За нею не было ничего. Потрясенная – даром, что предупреждали! – Марджори Пек обошла упавшую стену кругом, стараясь на нее не наступать. Здесь все не то, чем кажется? Толкнула рукой плетень – он развернулся и оказался связками соломы.
Из-под ног убегала рассыпанная низка розовых жемчужин: Марджори наклонилась за одной, почувствовав напряжение и протест в поясничном позвонке, и увидела вторую, а следом еще. Крупные, они показались Мардж жирными на вид, и почему-то напомнили утрешних мавок, полурастворившихся от антицеллюлитного обертывания. Жемчуг выглядел что-то вроде дорожки. Ее как будто куда-то вели.
Можно счесть за знак, но почему-то не хочется. Возьму три игрушки, а больше – остерегусь. Шалое дело. Не маленькая.
Полно, да я ли это говорю? Еще бы год назад хватала б их одну за другой, как сорока, не задумываясь, куда тянется дорожка, помеченная красивыми бусинками.
Я. Есть дорога вперед и дорога назад. И если я оглядываюсь порой, это не значит, что я пойду вспять. Сейчас все по-другому, и по-прежнему не будет.
Дальше – больше. Из песка поодаль торчала диадема – тонкая, как лунный свет сквозь отверстие от вязальной спицы. Угу, и брюлики точь-в-точь как Мардж подумала минуту назад. Пыль, а не камешки. Марджори подержала изящную штучку в руках и бросила. Ну не бросила, конечно, положила бережно под стенку, подальше от центра улицы. Взять с собой – а куда ее денешь? Стоит она как царство, а выльется в объяснения с полицией. Откуда взяла, да что там делала… Тьфу! Разве как игрушку взять, для малой, но в карман не лезет. И вообще, как-то глупо это выглядит – карманы этим вот набивать. Еще и в тартан увязать, и на шею-голову… Сухари ж ради бирюлек не выбросишь.
Она оступилась. В глаза бросилась чеканная золотая брошь с геометрическим сквозным узором, вся в бугорках и зигзагах, похожая на маленький круглый щит с филигранной каймой. Брошь была красивая, и Марджори ее взяла: ею удобно тартан сколоть на горле. В конце концов, если сыщется здесь кто-то живой, она ему это все отдаст. Брошь на видном месте: дескать, найденное не краденое, а встречу хозяина – верну.
Все это было более чем странно.
Небо темнело: близился то ли дождь, то ли вовсе вечер. Подойдя к кирпичной стене, Марджори отодвинула ее прочь как дверцу шкафа. Ей наконец повезло: открылось нутро дома, без внутренних стен, едва накрытое колпаком крыши – с прорехами, но с винтовой лестницей, ведущей на верхнюю… слово «этаж» тут не подходит… платформу. Инстинкт дикого зверя диктовал перед лицом неведомой опасности залезть повыше. Мардж подобрала юбки и полезла: всерьез опасаясь, что лестница сложится под ее ногами, а то и в землю уйдет – с нее станется. Здесь все не то, чем кажется.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
