Подозреваю, что Ницше смутился бы и ничего не сказал. Он был очень впечатлительным. Гораздо более впечатлительным, чем это многим могло бы показаться. В возрасте сорока пяти лет во время посещения Турина он ехал в экипаже. Вдруг конь перестал слушаться. Возница огрел коня хлыстом. Ницше стал на защиту животного и вырвал хлыст из рук возницы. Потом он вышел из экипажа, обнял голову коня и заплакал. Это не вполне согласуется с образом декадента-нигилиста, выступающего с идеей сверхчеловека, не так ли? Но только на первый взгляд. Если вчитаться в работы Ницше, можно без труда найти мысли, выражающие убеждения в двойственности человеческой натуры: цинизм вместе с ненавистью, равнодушие и хитрость, жестокий ум и голубиную кротость.
Вы дали бы ему минутку помолчать и окунуться в воспоминания, но потом «пронзили» бы его сердце вопросом о Лу Саломе. Вы должны были бы спросить его о ней, потому что Саломе была у Ницше (так говорят биографы) единственной в жизни любовью. Неосуществленной, нереализованной, несчастливой. Только раз в жизни Ницше пытался вступить в брак. Именно с Лу Саломе. Невзирая на то что она тогда была замужем за его другом (тоже философом) Полем Рэ. Это ради 21-летней Лу Саломе Ницше расстался с убеждением, что «если женщина обладает развитым интеллектом, то у нее не все в порядке с сексуальностью». Ему было мало «встречи душ», ему не хватало восхищения его умом, чувства полного понимания и «стимулирования гения». Готовясь к программе, Вы, естественно, заранее узнали бы об этом и достали бы из рукава туза — Лу Саломе. Тем более что Саломе — Ваша (простите за, возможно, слишком далеко заходящее сравнение) сестра по феминизму: одетая в прекрасное тело женщина с андрогенной душой и мозгом. Одна из величайших феминисток рубежа XIX и XX веков. Это о ней говорили, что «если Лу влюбляется в мужчину, то через девять месяцев этот мужчина рождает книгу». Ницше подтвердил это правило. После расставания с Саломе он в тоске и ненависти написал знаменитого «Заратустру». Нетипичный для Ницше пример рассуждений, написанных с чувством и настроением. При Саломе Ницше переставал быть Богом и становился мужчиной…
Чтение философов в ноябрьские вечера может обернуться массой сюрпризов. Рекомендую.
Приветствую,
ЯЛВ
Варшава, воскресенье
Пан Януш,
Вы ошибаетесь, потому что этим великим я задала бы совсем другой вопрос: господа, почему у вас было так мало женщин? С другой стороны, если бы мы теоретически встретились, то у моих гостей была бы огромная разница в возрасте, которая сделала бы разговор, по существу, невозможным. В лучшем случае Ницше было бы шестнадцать, а Шопенгауэру, незадолго до смерти, семьдесят два года. Парень и пожилой мужчина. В презрительном отношении к женщинам их объединял сифилис, вследствие которого они оба покинули наш мир. Шопенгауэр говорил о себе: «Я не святой — спал со многими женщинами, и ничего больше». У Ницше женщин было гораздо меньше, что, однако, не мешало ему авторитетно высказываться на их счет. Так или иначе, это просто идеальные собеседники для каждой уважающей себя феминистки. Намного интереснее разговаривать с женоненавистником, чем с поклонником слабого пола. За каждым из этих мужчин стоит женщина, которая ему не подчинилась, которую он когда-то не покорил, которая так или иначе задела его самолюбие. Мужчины не могут этого простить. Я уже слышу вопрос: а женщины могут? Да, и именно потому, что по-прежнему гораздо меньше внимания обращают на действия мужчин и все больше верят их словам, а не делам. К сожалению.
Шопенгауэр признавал за женщинами одно достоинство: «эротическую привлекательность молодости, к сожалению исчезающую после замужества», а перед смертью неожиданно признался: «Чем больше я узнаю мужчин, тем меньше их люблю. Если бы я мог то же сказать о женщинах, все сложилось бы гораздо лучше». С губ слетает вопрос: у кого? В случае с Ницше вопросы могли бы концентрироваться вокруг архетипического сюжета — отношений сына и матери. Как вы могли так безумно влюбиться в Лу Саломе? Этот вопрос также мог бы прийтись кстати. Хотя она и не блистала красотой, но была остроумной и независимой! Независимая женщина — что может быть ужаснее, господин Ницше? Не поэтому ли у вас с ней ничего не получилось? Интересно также было бы узнать, почему сначала он говорил, что Лу умнейшая из женщин, а спустя годы писал, что она «сухая, грязная обезьяна с подкладной грудью»? Так говорит Заратустра.
Уже в больнице для душевнобольных, куда Ницше попал в конце жизни, он признался: «В моей жизни было четыре женщины. Те из них, кто дал мне хоть немного счастья, были проститутками. Прекрасная Элизабет, но она моя сестра. Лу была умна (иногда не очень), но отказалась выйти за меня замуж». Итак, господа, почему у вас было так мало женщин?
Я вспоминаю времена «Мужского стриптиза[19]» — все правильные и политически выверенные факты в биографии гостя начинали «играть» только тогда, когда на освященном образе проступали неожиданные черты.
Мне как раз пришло в голову, что если бы это было возможно, то я охотно пригласила бы на нашу встречу Бронислава Малиновского,[20] и он удивительно вписался бы в общество этих двух господ. Он умер более шестидесяти лет назад, но на факультете культурологии, которую я изучала, этот человек был для нас культовой персоной, как и Рут Бенедикт.[21] Она дала нам формы культуры, а он распалил наше воображение Тробрианскими островами. Ну и его книга «Сексуальная жизнь дикарей». Ученый и исследователь, в отношениях с женщинами Малиновский вел себя как неврастеничный литературный герой. Он влюблялся не на жизнь, а на смерть. Чаще в женщин, связанных узами с другими мужчинами, что вызывает подозрение — должно быть, он боялся свободных женщин. «Я не могу ее любить только чувственно, в женщине, которая доставляет мне наслаждение, я должен также видеть и душу», — написал Малиновский в возрасте двадцати пяти лет. Однако когда верх над платоническим чувством одерживали плотские желания, он умерял себя словами: «Да что ж это, в конце концов, чтобы из-за каких-то угрызений совести я бабу не сумел завалить? Зачем? Да, муза мне позарез нужна, муза с талантом, чтобы через нее переживать».
Эгоистично, но искренне. В один из апрельских дней тридцатилетний Малиновский записывает в своем дневнике: «Постоянная борьба с невидимой, отсутствующей, неуловимой женщиной, парализующей мою способность, лишающей радости восприятия жизни, создающей какую-то пустоту, которая меня поглощает, пропасть, которая меня притягивает, сила небытия. Я теперь ясно понимаю, почему женщина является символом зла, разрушения, краха мужчины. Это борьба человека по-настоящему творческого со смиренным членом стада». В тробрианском дневнике, который он вел, с октября 1917 по июль 1918 года в жизни исследователя появляется Элси Мэссон, его будущая жена. Малиновский сожалеет: «Сколько времени я потерял на полулюбовь, и потому пару неистовых попыток заняться развратом я заклеймлю, убежденный в том, что это ни к чему не приводит, и даже если бы я имел тех женщин, это было бы барахтаньем в грязи (онанизм, разврат) и так далее».
И еще одно, пан Януш, Шопенгауэр разорвал отношения с матерью из-за ревности. Он не мог вынести постоянного присутствия ее молодого любовника. Он хотел, чтобы она сделала выбор. Мать его сделала, а он ей никогда этого не простил.
Вы, наверное, удивитесь, но в такое мрачное время, как этот ноябрь, я воскресаю. Когда за окном начинается дождь, небо серое и безнадежное, я порхаю. И это мое самоощущение настолько отличается от состояния других, что я начинаю подозревать, что нашлись бы врачи, которые такое состояние назвали бы болезнью.
С уважением,
МД
Франкфурт-на-Майне, понедельник, до обеда
Оба они прекрасные химики (со степенью; у одного даже из престижного Гарвардского университета), обоим присуще необычайное (во всяком случае, для немцев) чувство юмора, оба почти всегда (и в понедельник утром) улыбаются, и оба благоухают, по мнению моих сослуживиц, самыми замечательными духами. Одного зовут Ральф, другого — Бернд (а вместе — R&B). Оба — гомосексуалисты, которые не делают никакой тайны из своей сексуальной ориентации.
С обоими я связан работой над моим собственным проектом и поэтому часто имею возможность проводить с ними больше времени, чем с другими сотрудниками фирмы. Если бы меня попросили на шкале симпатий от единицы до десятки выставить им оценку, я без колебания поставил бы и Бернду и Ральфу по десятке. И это при том, что я придерживаюсь гетеросексуальной ориентации. Ральф получил бы даже десять с половиной, с тех пор как он стал приветствовать меня в коридоре забавно произносимым по-польски «дженьдобры», что ассоциируется у него, как он сам признался, с «gin&tonic».
