'Кто о чем, а вшивый о бане… — отозвалась Галлия. — Все ему упругое тело мнится. Угомонись, птица, не про твою честь… А по поводу магии, не спеши с выводами. Атаман Тарас, если мне будет разрешено заметить, то витает тут что-то, похожее на ауру, что была в деревни мангусов'.
'Неужели снова нечисть?! Случайность, или на наш след вышли? Но как, если мы и сами не знали, где окажемся? И зачем? Ведь седло отцовское Босоркун у нас похитил?'
'Наверное, причина прежняя… — предположила Галия. — И значит, опять прав ты, атаман Тарас, — не нашли они в украденном седле того, что искали'.
'Получил, тайный опричник? — хохотнул Куница. — В следующий раз следи за тем, что думаешь… Мысль, хоть и не слово, а тоже не воробей. Спасибо, Галя. Обнадежила ты меня…'
А вслух промолвил, обращаясь к запорожцам:
— А этот, Панько, ничем вам не показался странным?
— Да, в общем-то, нет… — задумчиво пробормотал Лис. — Не знаю, ничего особенного. Вонял разве что, как трухлявый пень, поросший поганками. Но с беглыми невольниками и не такое случается. Особенно с теми, которые многие годы просидели в яме. Перестаешь ощущать свой запах, да и привычка умываться пропадает.
— Как же, ничего! — воскликнул Остап. — А нательный крестик?!
— Крестик? — удивленно дернул бровью Тарас. — Что странного может быть в крестике?
— Панько хранил его в кисете с табаком.
— Где-где? — словно глухой переспросил Куница-Павыч, удивляясь еще больше.
— Да в табаке, представляешь?
— Действительно — странно. И как он это объяснил? Или вы даже не спросили?
— Обижать не надо, — проворчал Семен Лис. — Не вчерашние… Конечно, спросили. А он ответил, что мол, идет с басурманской стороны, а там башибузуки символ христианства могут с шеи вместе с головой снять…
— Ну, вообще-то он прав… — кивнул Куница. — Могут.
— Прав-то, прав… Но я только сейчас вспомнил, что за весь разговор он не перекрестился, ни разу. И когда поздоровался с нами, то бормотал слова так невнятно, словно держал что-то во рту.
— Гм, — поскреб подбородок Тарас. — Что ж, похоже, назвавшийся Паньком — не иначе, как басурманский шаман. И благодарите Бога, хлопцы, что сумели от него уйти живыми.
— Все в твоей воле, Господи, — склонил голову Лис. Потом закрыл глаза и зашептал. — Отче наш, иже еси на небеси…
К благодарственной молитве присоединился и Остап.
— Ангел-хранитель мой, ты всегда при мне стой. И днем, и ночью не откажи мне в помощи… — прочитав все положенные молитвы, Семен трижды размашисто перекрестился и вопросительно взглянул на нового знакомого.
— Ты, как я погляжу, в этом понимание имеешь? Верно? И бабушка травница только часть объяснения… Признавайся, мил человек, уж не характерник ли ты, часом?
— Твоя правда, Семен, — не стал отрицать слишком очевидного Тарас. — Есть у меня толика ведовских знаний. Только умение это очень неожиданно на меня свалилось. До сих пор не пойму — в награду, или в наказание.
— Господь ничего не делает зря, парень, — назидательно ответил Лис. — И не нам грешным обсуждать его дела и задумки.
— А многое умеешь? — восторженно поинтересовался Остап, которого, по молодости лет, не волновала разная душевная сумятица. — Я слышал, что характерники язык зверей понимают? Правда? Эх, я бы многое отдал, чтобы хоть раз мысли своего Пайды узнать.
— Мысли? — переспросил, улыбаясь, Тарас. — Ну, это просто. Сейчас гепард думает о том, что из-за глупых человеческих забав он дважды вымок, а обещанной награды все нет и нет. Но он готов подождать, ведь ты раньше никогда его не обманывал. И он тебе верит…
— Дважды? — переспросил Лис. — Один раз — это когда он коней спасал, а второй?
— Наверно, когда русалку на помощь звал… — негромко пробормотал Остап и прибавил. — Я не успел о том случае рассказать. Уснули не только вы с Максимом, меня тоже колдовской сон сморил. А разбудила — бродница. Я сперва подумал: со сна почудилось, а теперь все отчетливей припоминаю, что это именно она мне водой в лицо брызгала.
— А мне водяной подал знак, когда пришла пора вынырнуть… — задумчиво докинул Семен.
— Что ж, думаю, нам тем более стоит вернуться к фигуре, — решительно произнес Тарас. — Чем ближе я окажусь к тому месту, где басурманский колдун свою волшбу творил, тем легче мне будет его силу понять. Вперед, казаки! Поищем как следует проклятого вражину!
И гепард, словно только и ждал этой команды, огромными прыжками бросился к кургану, радуясь возможности хоть с кем-то просто побегать наперегонки.
Глава пятая
Юноша срывал ярость на своем скакуне. Несчастная животина хрипела, прядала ушами и бешеным карьером, надрывая сердце, пыталась убежать от безжалостного кнута, змеиными укусами жалящего круп. Но всадник не замечал ее мучений, в затмении разума продолжая нахлестывать ни в чем неповинную лошадь.
Горечь поражения жгла душу молодого хана. Собственно, вроде бы ничего особенного не случилось, велика беда — не взяли пленных. Сколько их тут было? Трое, четверо?.. Совсем другое приводило юношу в бешенство. Шайтан Панько, или кто он там, не выполнил своего обещания!.. Гяуры успели зажечь сигнальный огонь. И теперь в каждом урусском селении известно, что ордынцы вышли на ловы. Не излитая на вражеские головы, желчь жгла нутро юного хана. И он полосовал и нагайкой аргамака, подсознательно стремясь поскорее оказаться как можно дальше от места своей первой неудачи. А благородное животное от резкой боли било копытами землю и, вытянув шею, в неистовом галопе рассекало грудью степной сухостой.
Остальные воины, вынужденные держаться рядом с повелителем, тоже стали нахлестывать своих лошадей, и вскоре, вполне разумное желание: быстрее уйти от переправы, превратилось в бессмысленную, сумасшедшую погоню. Вот только — кто от кого бежал и кого догонял? Эта ловля призраков растянула чамбул на добрую милю, зависимо от резвости и возраста лошадей. Понимая, что в такой безумной скачке они загонят и погубят коней, свое единственное достояние, недавние табунщики возмущенно роптали. Еще немного и кто-то обвинит молодого хана в безумии, а тогда вся эта разномастная толпа, так и не ставшая воинским отрядом, завернет обратно… Хуже позора — и не придумать.
Кучам прошептал про себя несколько слов из Корана и, очень надеясь, что первый, самый слепой и бешеный гнев его высокородного ученика уже поутих, пришпорил свою лошадь, чтоб догнать, роняющего хлопья розовой пены, ханского скакуна.
— Чего тебе?! — окрысился на аталыка Салах-Гирей, когда наставник поравнялся с ним стремя в стремя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
