Читаем без скачивания Братья с тобой - Елена Серебровская

Мучили Бориса Петровича и думы о судьбе Ленинграда. Почему продовольственные склады были сосредоточены в одном месте? Научимся мы когда-нибудь хозяйствовать рачительно, без ненужных потерь, или вечно будем выезжать на безмерном богатстве земли своей? Конечно, советский строй и сам по себе гарантирует победу, он — новое, он победит в любом случае. Но он должен побеждать без таких потерь и промашек, и много скорее.

Сейчас, в военное время, порядок четкий, железный. В Ленинграде и прежде существовал рабочий контроль, ворам не давали размахнуться. Сейчас еще строже. Что людям положено из продуктов — выдают. За воровство расстрел. Всегда бы такая дисциплина, всюду бы, — многих бы бед не случилось.

И о дочке вспоминал Борис Петрович, о беспокойной своей старшухе. Не везет девчонке: только вышла замуж как следует, только семья образовалась — и вот, на тебе. Костя пишет, он недалеко, на Ленинградском фронте. По характеру никак не военный человек, шляпа, говоря попросту. В науке умница, в житейских делах типичная шляпа. Но Маше нужен именно такой. Хоть бы он живой остался. Вроде третьего сына.

Проводы дочери на вокзале были долгими. Поезд стоял часа три. Когда заняли места в вагоне, Маша вспомнила, что забыла взять в дорогу сыр — она специально купила.

Отец любил свою дочку. В ней было многое от него, и во внешности и в характере. Было, вместе с тем, и от матери — ее энергия, решительность, динамичность. При напоминании о забытом сыре Маша сказала: «Ну ничего, пустяки», — а на рожице досада. Так и не выучилась девочка скрывать свои чувства, хотя и старалась, как учили взрослые. С детства старалась.

Он тогда сказал: «Доченька, я привезу!» И, хотя она отговаривала, поехал. И успел. По пути купил три свежих французских булки, горяченьких даже. Всё ей. Она удивлялась, была довольна, благодарила. А потом, уже в Ашхабаде, готова была бить себя: зачем не помешала ему поехать? Сыр остался бы дома, для них.

Сам он с первых же дней войны пошел на строительство оборонительных сооружений. Сделали бригадиром. С группою женщин, вооруженных лопатами и тачками, уезжал за город, в район Петергофа. Рыли траншеи. Копали их быстро, себя не жалея. А кончилось тем, что едва уехать успели, — немец катился лавиной, приближался буквально на глазах. Использовать траншеи не удалось.

Борис Петрович ездил со своею бригадой всюду, куда посылали. Строили доты на окраинах города, рыли бесконечные линии траншей. Уже сказывалось недоедание, люди уставали быстрее, но по-прежнему делали всё что могли.

Телеграмма о рождении внучки дошла, но отвечать на нее уже не было сил. Он перестал писать письма. Изголодался скоро, — он же привык есть как полагается. Рослый, плотный мужчина, он любил пошутить за столом и, если на обед был гусь, говаривал: «Глупая птица гусь: на одного много, на двоих мало».

Он любил рассказывать, — ему было о чем рассказать. Бесконечные экспедиции, охота, интересные биографии растений. Как он их знал! Маленькая Маша очень удивлялась, узнав, что родная наша картошка приехала из Южной Америки, где она росла в диком виде и совсем не такая, как сейчас.

Он очень чтил Мичурина, чтил еще тогда, когда имя это было почти неизвестно. Борис Петрович написал о Мичурине статью для журнала «Природа и люди» и выдержал много словесных сражений, доказывая, что Мичурин не просто садовод, а ученый.

Он любил посидеть с друзьями, выпить вина и спеть. Прежде у них собирались по праздникам, веселились немножко шумели. Петь он любил и арии из опер и старые солдатские песни, — такие, что в трезвом виде не всегда и споешь. Не артист, конечно, но в маленькой комнате голос его звучал приятно, а слух был отменный. Когда приезжал его брат Тимофей, оперный певец, Борис Петрович стеснялся, не пел. А перед остальными — отчего же!

В Ленинграде сейчас знакомых осталось мало. Кто успел выехать, кто погиб. Встречал сослуживцев в столовой Дома ученых, реже — в университете, где читал лекции. Кому и читать-то? Учились по очереди, половина студентов уезжала на работы, половина училась. Это из оставшихся. А большинство было в армии.

Однажды вечером постучалась подруга Машеньки Люся. Та самая, что уезжала с Клавой в Смоленск и успела вернуться. Когда-то она жила у них в семье года два. В общежитие перебралась после печальной истории с Машей, — последние годы об этом и вспоминать забыли. А тогда боялась, что родители Маши ее обвинят: «Ты — подруга, знала про увлечение нашей дочки, про беду ее, знала, что у Маши будет ребенок, а нам вовремя не сказала».

Люся окончила техникум и работала на строительстве жилых домов в Ленинграде. Замуж вышла тоже за строителя, инженера, родила дочь, должна была вот-вот получить квартиру. Обыкновенная биография. Хотела себе обыкновенного счастья — его и добилась. Люся была разумной, рассудительной, трезвон. Война застала ее в Смоленске — она и дня не мешкала, сразу же вернулась в Ленинград.

Сейчас она появилась на пороге в ватнике, ватных штанах и ушанке, — служила в войсках ПВО. Принесла гостинец — кусок дуранды и кулечек клюквы. Дуранду где-то на конюшне достала, клюкву насобирала сама. В клюкве витамины. Наш ленинградский виноград.

Она сидела у них в комнате перед растопленной печкой, сняв ватник и шапку. Золотистые волосы Люси были подстрижены коротко, под мальчишку.

— Вы тут смотрите держитесь, — говорила она троим окружавшим ее пожилым людям. — Главное — не сдаваться морально. Чего только мы сейчас не едим! И смех, и слезы. Клею столярного нету у вас случайно? Жалко. Я принесу как-нибудь хоть плитку — из него получается студень. Пока варишь, — конечно, запах, а потом, как остынет, — ничего. Всё же белок. Его только уксусом как следует полить надо и посолить, тогда пойдет.

— Устаем мы, Люсенька, неимоверно. Хочется всё полежать. Да лежа и силы экономишь, — сказал Борис Петрович.

— Только не лежите, прошу вас! — она испугалась. — Это опасно, Борис Петрович, миленький, поверьте. Старайтесь шевелиться, работать, двигаться.

— Лекций сейчас нет. Я хожу за водой на Неву. Но силенки-то не навек.

— Нельзя ложиться, надо ходить на работу, пока ноги двигаются. Ну поверьте мне, я же вам не совсем чужая.

— Где же маленькая ваша? Эвакуировали, наверно?

— А как же! С дочкой нам повезло. Как из Смоленска вернулась, сразу Ирочку с детсадом отправила в Среднюю Азию. А кто у Маши родился?

Ей рассказали.

— Анна Васильевна, что я предложить вам хочу, — говорила Люся, прощаясь: — вот сахарину немного, кипяток-то лучше с ним пойдет. И если будут нужны дрова — приходите ко мне в общежитие, мой то дом разбит, я на казарменном положении сейчас. Мы разбираем завалы, людей откапываем, там кругом балки, половицы. Вы только скажите — мы с девушками притащим для вас дровишек. А вы, Борис Петрович, постарайтесь двигаться больше. Ложиться нельзя! Как же всё-таки это: вы такой известный ученый, по вашим книгам студенты учатся…

Люся уходит, мысленно приняв решение: сегодня же она напишет в обком партии, в Смольный. Профессора Лозу надо спасать. Эти люди сами такие беспомощные, такие стеснительные, — они за собственную жизнь бороться совсем не умеют. Она напишет. Борису Петровичу надо помочь, это же не кто-нибудь! А он к тому же не понимает, что ложиться нельзя. Ни в коем случае.

Он всё понимал. И всё-таки слег.

Анна Васильевна искала еду где только было мыслимо. Сначала мальчишки приносили кошек; она покупала, помогала выпотрошить, приготовить. Сама их есть не могла. Он ел и шутил: какие, в самом деле, предрассудки! Животное не хуже кролика.

Но к декабрю и кошек не стало. Анна Васильевна ходила на рынок. Там стояли несчастные люди, держа в руках шерстяные отрезы, меховые пальто, новые валенки. Вещи не продавали, их меняли на еду. На хлеб. Анна Васильевна видела, как женщина отдала котиковую шубку за буханку черного хлеба. Отдала и бросилась бежать, словно боялась, что покупатель передумает.

Анна Васильевна вынесла меховое пальтишко Зои, совсем еще новенькое. За него дали бутылку сиропа, натурального, на сахаре, не на сахарине. Иногда удавалось купить песочное печенье, одно круглое печеньице за двадцать пять рублей. Но разве этим поддержишь мужчину!

Слег. Ему казалось — так лучше, так он дольше протянет. Однажды взрывною волной выбило из окон фанеру и остатки стекла. Он нехотя поднялся, нашарил в темноте молоток и гвозди, забил дыру. А потом не смог уж и подниматься. Он весь состоял из острых углов, — кости выпирали повсюду. Огромные, ставшие квадратными, глаза смотрели по-прежнему ясно, — он всё понимал и всё помнил.

Борису Петровичу казалось, что он привык к голоду, стал меньше страдать, — так не тянуло в животе, как первые недели.

Анна Васильевна, взяв палочку и сумку с кастрюлькой, уходила каждое утро на работу — в школу. Когда начинался артиллерийский обстрел, она уже не пряталась, не останавливалась, продолжала идти. Иногда ей кричали: «Бабка, обстрел!» Но она и слышала-то плохо: мешал теплый платок.