Читаем без скачивания Иное - Сергей Михайлов

Но существует и иное решение проблемы. Временные потоки в обоих мирах движутся в противоположных направлениях. Точка их пересечения, вернее, точка касания потоков соответствует начальному сигналу будильника. Внешнее время мира-яви и внутреннее время мира-фридмона стекаются к этой точке с разных сторон. Именно в точке касания возможно сопоставление наблюдателем обоих временных потоков, но поскольку сопоставление производится поверхностно, без подведения определённой теоретической базы под наблюдаемое явление, природа последнего понимается превратно, а чаще всего не понимается вовсе. Результат тот же: парадокс и абсурд. Пробуждение сновидца пресекает дальнейшее взаимовлияние временных потоков, абсурдность и противоестественность ситуации исчезает, остаётся лишь память о ней, но это вовсе не значит, что временные потоки, или хотя бы один из них, иссякли. Нет, ничего подобного не происходит, время продолжает своё движение в каждом из миров, подчиняясь каждое своему закону.

Обе версии не исключают, а дополняют друг друга, делают картину «междумирья» более сложной, объёмной, более полной. Противоречия между ними нет, ибо в основу обоих версий положено несоответствие законов движения времён в мире яви и мире сна. Таким образом, никакого нарушения закона причинности здесь нет и в помине.

Предвосхищение сновидением некоего события внешнего мира — не единственный случай взаимодействия времён. Существование вещих снов прекрасно подтверждает версию о противоположно направленных временных потоках, один из которых течёт из прошлого в будущее, а второй — из будущего в прошлое, (разумеется, понятия «будущее» и «прошлое» следует понимать относительно, в привязке к какому-либо одному из потоков). Правда, в случае с вещими снами временные потоки не соприкасаются, то есть не имеют так называемой точки касания, и, тем не менее, корреляция между ними здесь налицо: нечто, происшедшее во сне, в той или иной форме сбывается наяву.

Современная психология однозначно считает, что сновидение есть отражение тех или иных процессов, имевших место во внешнем мире. Отвергая эту точку зрения, я, тем не менее, оставлял за словом «отражение» право на существование. Почему, хотя бы во имя справедливости, не сделать следующее допущение: не сновидение есть отражение яви, а, напротив, явь есть отражение сновидения? Разве весь ход предшествующих умозаключений не свидетельствует о правомерности подобного допущения?

Тем не менее я оставлю за внешним миром право на самостоятельность и суверенитет. Но при этом сделаю оговорку: тем же правом должен обладать и мир сновидений. Оба мира реальны и равноправны, каждый живёт по своим внутренним законам, и единственным связующим звеном между ними является сновидец, ибо в момент сна он существует одновременно как бы в двух параллельных мирах. Лишь смерть освобождает его от этой двойственности и неопределённости. Душа после смерти — я понял это вдруг со всей очевидностью — навсегда покидает внешний мир и полностью погружается в мир сновидений. Мир сновидений, ею же самою сотворённый и становящийся её единственной и последней обителью… …Я ставлю точку. Довольно. Пальцы затекли от долгого напряжения, исписанные листы в беспорядке разметались по столу, в тёмное окно рвётся ночь. Что-то вроде мыслительной горячки толкнуло меня к письменному столу несколько часов назад, и весь этот сумбурный сонм мыслей воплотился в бумагу, обрёл стройность и наукообразную холодность. Нечто подобное суеверию влечёт меня браться за перо — я чувствую, что обязан завершить свои записи, прежде чем уйду навсегда.

Уйду…

Решение уйти зрело в моей душе исподволь, постепенно, и вот оно принято, принято окончательно и бесповоротно. Теперь я знаю, что ждёт меня там, впереди, будущее определилось со всей ясностью и отчётливостью, и будущее то связано для меня с миром сновидений. Хватит неопределённостей! Пора становиться Богом.

Старый письменный стол, две-три дешёвые шариковые ручки, кипа пожелтевшей бумаги да видавшая виды настольная лампа — вот, пожалуй, и всё, что связывает меня ещё с внешним миром объектов. Этот скудный набор предметов пока что необходим мне, но и он скоро обратится в обременительную и досадную помеху моего «я»-бытия. Вот только поставлю последнюю точку…

Забвение… Полное, абсолютное забвение прошлого — во имя удивительного грядущего.

Я готов поставить последнюю точку. Теперь готов. Смерть более не страшит меня, ибо она — лишь трамплин для начала новой, вечной жизни. Последняя точка… Рука моя зависает над исписанными мелкими каракулями листами бумаги…

СОН

Мы сидели у костра и грызли грязные ногти. Ночная тайга кишела тысячами тварей, из кустов неслось сопение и кряхтение, кто-то возился во тьме, перешёптывался и тихонько похохатывал. Лес превратился в тысячеглазое ленивое чудовище, и вся тысяча его глаз устремлена была на нас — на меня и Отрывателя Голов.

— Шарахнуть бы по этой нечисти из огнемёта, — зло проворчал Отрыватель Голов и с досадой сплюнул в котелок с кипящим варевом. — Подбрось-ка хворосту в огонь, Гил.

Я повиновался. Я всегда был послушен Отрывателю Голов.

Из кустов на карачках выползла необъятных размеров рыхлая дама в кокошнике и с портупеей на мощном торсе.

— Разрешите присоседиться, ребятки? — проворковала она грудным баском.

— Не имеете права, — отрезал Отрыватель Голов и потянулся за топором. — Стерва, — добавил он с чувством.

Я поднялся: не любил я подобных сцен. Дама тем временем жадно уплетала содержимое котелка и повизгивала от кайфа.

Сделав два шага от костра, я тут же окунулся в кромешную тьму. Кто-то щёлкнул меня по носу и глумливо заржал. Со всех сторон до меня доносилось довольное фырканье и сладострастный скулёж.

— Не боишься один-то? — почуял я у самого уха чьё-то смрадное дыхание.

— Иди ты, — огрызнулся я свирепо.

— Но-но, полегче, — хрипло отозвался некто и куснул меня за правую голень.

Я отбрыкнулся и угодил во что-то мягкое и скользкое. Оно чмокнуло, захлюпало и затихло. Фырканье смолкло, кто-то нудно и тоскливо затянул погребальную песнь. Запахло ладаном.

— Нету от вас ни житья ни продыху, — свирепел я, сжимая кулаки. — Замолкните, уроды.

Песнь тут же оборвалась, кто-то лениво пошлёпал вглубь тайги, роняя на ходу нецензурные словоизречения и непотребные мысли.

Вдали затрещали сучья: приближался некто большой, тяжёлый и жадный до еды.

— Так я и знал, — зло проворчал я и повернул обратно. Всё это мне страшно действовало на нервы.

Отрыватель Голов к тому времени успел управиться с непрошеной гостьей и обгладывал уже берцовую кость. Он всегда заканчивал берцовой костью. Голова рыхлой дамы покоилась на шесте неподалёку от костра и строила мне похабные рожи. Я показал ей язык и отвернулся. Кокошник медленно дотлевал на жарких угольях.

Отрыватель Голов отвалился к дереву и сыто рыгнул.

— Всё, кажись, наелся, — сказал он. — Впрочем, можно бы ещё. Кто следующий? — зычно крикнул он в самое нутро тайги.

— Я! Я! Я!! — понеслось со всех сторон, но никто из кустов не показался.

— Вот ты! — Отрыватель Голов ткнул пальцем в пустоту. — Поди-ка сюда. Живее, малыш!

У костра возник толстяк в смокинге и с портфелем в руке.

Отрыватель Голов окинул его оценивающим взглядом и сплюнул сквозь зубы.

— Профессор?

— Так точно, ваше сиятельство, — гаркнул толстяк, вытягиваясь во фрунт, — профессор прикладной латентно-муниципальной шизофрении и древнеиудейского осциллирующего мармеладоведения. К вашим услугам, герр командор. Позволите разоблачаться?

— Что ж, на безрыбье, как говорится… Разоблачайтесь, профессор, будьте так любезны.

— Сей момент, мсье Чок-Чок-Чок.

Толстяк с готовностью отбросил портфель и принялся за смокинг.

Я шагнул к Отрывателю Голов.

— Послушай, Чок, — сказал я, — там появился этот, как его, ну, этот тип…

— А, тот самый, — хрустнув челюстями, Отрыватель Голов широко зевнул, — что ж, пойди, потолкуй с приятелем. У тебя с ним контакт налажен.

Я нехотя кивнул, вынул из рюкзака две бутылки водки и нырнул в темноту.

Не прошёл я и десятка шагов, как услышал хриплый окрик:

— Принёс?

— Угу.

— Не угукай. Давай, что ли.

Я протянул обе бутылки в темноту, кто-то вырвал их у меня и тут же захрустел раздавленным стеклом. Последовало довольное чмоканье. По коже у меня крупными косяками пошли мурашки. Меня передёрнуло, потом ещё раз.

— Ещё хочу!

— Хватит! — отрезал я и повернул было назад.

— Нет, ты погоди. — Что-то обхватило меня поперёк туловища и швырнуло вверх. Я едва не оказался в ином измерении, но вовремя ухватился за какую-то ветку и повис.

— Тащи ещё два пузыря, — потребовал голос из тьмы и оглушительно, утробно икнул.