Каждому довесили какой-нибудь груз, мне досталось тащить двадцатилитровую канистру.
Мы шли вытянувшись в ряд, плавно «просачиваясь» сквозь окружающий пейзаж, держа дистанцию; прибор ночного виденья показывал все вокруг в призрачно зеленом цвете. Впереди луна освещала цепочку голов, у каждого на каске был надет большой чехол из маскировочной сетки, что делало некоторых солдат похожими на гномов в колпаках, не хватало только Белоснежки. Было прохладно, но страх, старый знакомый, моментально согрел меня. Страх шел впереди, словно хороший экскурсовод: «Видишь во-о-он тот овражек? Это идеальная позиция для пулеметчика. А здесь, наверняка, стоит мина направленного действий, отсюда она накроет весь авангард…, не забывай смотреть под ноги, зацепишь растяжку…». Мысли в голове скакали как бешеные, пот струился из-под каски обтекая наглазник ПНВ, а вокруг стояла тихая средиземноморская ночь, пели цикады, звезды перемигивались, словно посмеиваясь над нами.
Под утро мы окопались на каком-то стратегически важном перекрестке. Завесившись маскировочной сеткой, зарылись в землю. Потекли минуты ожидания. Офицеры периодически чего-то высматривали на карте и шепотом спорили; время тянулось мучительно медленно.
Все, так сказать, потребности мы справляли в бутылки и полиэтиленовые мешки, которые потом уносили с собой, чтобы не выдать место засады. Главное было не перепутать бутылки, поэтому мы их размалевывали, как и чем могли. После двух-трех суток такого времяпровождения наступало состояние обалдения, и бутылки всегда кто-то путал; потом, хлебнув мочи, дико матерился шепотом, под ржач — опять же шепотом — остальных.
Днем мимо нас проехало несколько машин, один джип был явно с боевиками, в камуфляже, с оружием, но команды не было… На закате, на нашем левом фланге раздался какой-то шум, потом в яму, где мы прятались, свалился Галь, а за ним через все наши позиции пронесся дикий кабан, сердито хрюкая. Оказывается, он выскочил совершенно неожиданно, прямо у Галя перед носом. Пару секунд они смотрели друг на друга. Рефлекс, натасканный на бородатых, вооруженных джигитов, дал осечку. Такое животное Галь, выросший в Тель-Авиве, где нет даже нормального зоопарка, никогда прежде не видел. Кабан, наверное тоже. Свин честно попытался высмотреть в нем знакомые черты брата по разуму, ведь такая же щетинистая морда, перемазанная землей. Но, поняв что обознался, кабан ломанулся вперед, спихнув вниз и без того растерянного взводного. Галь огреб за демаскировку, кабану удалось уйти безнаказанно. «Какое жаркое побежало!» — причмокнув, прошептал ему на прощание Леха, тоскливо выковыривая из банки, подаренным нами ножом, остатки люфа (исключительно невкусной армейской тушенки). И снова потянулись томительные часы ожидания.
Ночь была беспокойная. Далеко восточнее нас вспыхнула стрельба, потом над нами протарахтели вертушки. Еще через полчаса Галь, пошептавшись по рации, поднялся и жестом показал передать по цепочке, что мы начинаем движение. Одно отделение с командиром роты остались на месте. Мы же куда-то медленно потащились. Я оказался в авангарде, передо мной были только Галь и Аюб. Какое-то время мы крались в темноте, луна пряталась за облаками, но иногда выглядывала и заливала окрестности довольно ярким светом; мы пережидали и двигались дальше. Два раза Галь останавливался и, сверяясь с картой менял направление. Мы прошли через какой-то овраг, вдруг Аюб остановился и показал влево, через ПНВ я увидел два низких размытых силуэта между деревьями. Галь вскинул кулак вверх, мы опустились на одно колено, обе подозрительные фигуры тоже присели. Затем он показал нам двоим открыть огонь. Захлопали выстрелы, оба силуэта повалились на землю. Время как будто остановилось. Мы медленно приблизились к ним. Тела лежали неподвижно. Луна вышла из-за облаков, заливая все мертвенно бледным светом. Я поднял ПНВ, чтобы лучше видеть. По мере приближения картинки падали в мозг словно кусочки пазла на стол. Первая — около тел лежали М16, а не «калаши», вторая — на касках такие же чехлы, как у нас, и третья — надпись «Динамо Киев» на бронике одного из них. Последняя мысль сложила весь пазл в картинку: кретин-лейтенант не предупредил о том, что мы разворачиваемся и мы открыли огонь по своему же хвосту. Я услышал рядом крик Аюба: «Ховееееш!» и провалился в темноту…
Темнота… кромешная тьма. Кто-то невидимый, оставаясь в тени, включил лампу, высветив круг на столе. Под свет лампы на стол падали фотографии, одна за другой: ночной лес в приборе ночного видения… два размытых силуэта… вспышки выстрелов… тела, М16 рядом с ними… надпись «Динамо Киев» на бронике. ЛЕХА!
Я моментально проснулся и вспомнил все. Меня аж подбросило на кровати: долбанув башкой об раму. Закинув руку на койку надо мной я нащупал под пальцами грубую ткань спальника… пустого спальника. Леха…
Меня трясло мелкой дрожью, все тело покрылось липким потом. В темноте казармы красным светом вспыхнул фонарь. Призрачный луч метнулся по рядам коек и осветил заспанную Мишанину морду.
— Пойдем, покурим, — предложил он.
Мы сидели в укрытии для эвакуации раненых под толстой бетонной крышей, с непривычки я закашливался после каждой затяжки (бросил курить с год назад), но сигаретный дым привел меня в чувство.
Мишка рассказал, что засада, естественно, накрылась. Нас эвакуировали. В вертолете я два раза я кидался на Галя, но пацаны каждый раз оттаскивали меня. Потом доктор вколол какую-то дрянь, и я отрубился. Галя сразу же отозвали, он улетел с теми же вертолетами, которые нас вывезли. Мишаня снова оказался командиром взвода. С пацанами дела плохи. Леху тяжело ранило, но керамический бронежилет спас ему жизнь, Хаим, тот, кого мы подстрелили вместе с Лехой, умер в вертолете, не долетев до госпиталя.
Меня опять затрясло, затягиваясь я видел как скачет перед глазами огонек сигареты. Так мы просидели до утра.
— Пойми дурень! — «грузил» меня Мишаня, — Идет война! А на войне всякое может случиться. Не твоя вина, что этот мудак Галь заблудился!
Меня это не утешило. Утром я приплелся к врачу. Аюб как раз выходил от него, когда я подошел. Он хлопнул меня по плечу.
Ему все пофиг, у него предки еще с крестоносцами воевали, он, блин, воин в сотом поколении, психика устойчивей на такие дела. Все это мне объяснил врач. Я старался показать ему, что со мной все в порядке. Он не верил, конечно, и пришлось долго уговаривать его, отказываясь от горы разноцветных таблеток. Врач, резервист в чине капитана, с сомнением качал головой. «Зайди к командиру роты», — сказал он на прощание.
Капитан долго выспрашивал, что да как, смогу ли выполнять свои обязанности. Я сказал, что все в полном порядке. Он отпустил меня, освободив на сутки от караулов и нарядов. Вернувшись в казарму, я посмотрел на Лехину кровать: на глаза навернулись слезы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
