дремотой и головной болью. Настал момент «преломления хлеба» (имитация Тайной вечери Спасителя). Принесли обыкновенные батоны — белые булки из ближайшего магазина. «Старший брат» поломал их на куски, и его помощники разнесли подносы с этими кусками по рядам сидящих людей. Несмотря на голодные вопли желудка и игрушечность происходящего, я отказалась принять участие в странной мистической трапезе: что-то говорило мне, что этим унижается величие Бога.
Результатами неудавшегося приобщения меня к «истинной вере» Алекс был очень огорчён. Как выяснилось, он готовился принять новое крещение в секте, а для этого ему необходимо было привлечь в секту новых членов. Он обещал подарить мне Библию, звал посетить с ним Тулу, где был центр всех адвентистов Советского Союза и, по его словам, очень умный, прошедший стажировку то ли в США, то ли в Канаде пресвитер. Я отказалась. Хотя приятельские отношения с Алексом сохранились, мы иногда встречались, а позже, когда моя учёба в Питере закончилась, переписывались. Он всё-таки принял сектантское крещение, но в его письмах всё чаще сквозило разочарование. Да и немудрено: ведь главное пророчество адвентистов о скором конце света (само слово «адвентус» переводится как «пришествие») очередной раз провалилось.
С католическим храмом было приключение похлеще. За мной взялся ухаживать аспирант из Танзании. Эта яркая негритянская фигура пребывала в России уже много лет, учась сначала в Воронеже на курсах русского языка, затем в МГУ и вот теперь — аспирантура ЛГУ. Он говорил, что главная мечта его жизни — революция в Танзании и для её осуществления он изучил полное собрание сочинений В. И. Ленина. Однажды он шёл с томом вождя по улице и, зачитавшись, попал под трамвай. С тех пор, видимо, в голове экономиста, окончившего прежде того, по его словам, богословский факультет в Сорбонне, что-то щёлкнуло, и на языке поселилась одна фраза, которую он выкрикивал зычным голосом везде, где появлялся — в университетских коридорах, на общежитской кухне, в магазине, в троллейбусе, на почте… Ничего не подозревавших людей внезапно оглушал вопль: «Здравствуйте! Миша пришёл! Международный представитель!» Так появился он однажды и в нашей комнате. За окном темнел ранний зимний вечер, я сидела под настольной лампой, не зажигая верхнего света, а на кровати мирно спала, собираясь с силами для ночной подготовки к экзаменам, моя однокурсница. Склонившись над нею, Майкл-Миша долго качал головой и шептал: «Почему человек спит? Только шесть часов!» И вдруг завопил: «Вставай! Миша пришёл! Международный представитель!». Русская девочка Маша из Эстонии распахнула глаза, увидела перед собою чёрное лицо и не менее отчаянно закричала по-эстонски: «Курат!» (что означало «бес»).
Вот этот-то Миша настойчиво звал меня замуж, периодически объявляя, что ему приснилась моя мама, благословляющая на этот брак, что к нему «явился Христос и сказал: возьми Марину!». А однажды заявил: «Я пойду в посольство и спрошу: вы хотите революцию в Танзании? Тогда отдайте Мише русскую журналистку. Что вам важнее — одна русская журналистка или революция в Танзании?» Честно говоря, я струхнула. А ну и вправду — так поставит вопрос? И я согласилась… Нет, не замуж. Пойти с ним на рождественскую службу в католический храм на Литейном проспекте. Мише там не удивились (вероятно, он был постоянным прихожанином). Но когда я, войдя, перекрестилась по-православному, благочестивые католики расступились. На скамье мы сидели одни. Служба показалась мне совсем не праздничной. Мерные звуки органа, уткнувшиеся в свои молитвенники прихожане, проповедь пастора… Оживление случилось дважды: когда в храм вошли представители православного духовенства, пришедшие поздравить католиков (увлечение экуменизмом тогда было в самом разгаре), и когда по рядам двинулся служка с блюдом для пожертвований. В то время в наших храмах на блюдо клали медяки да «серебро», но здесь невозможно было положить меньше рубля: блюдо было сплетённым из прутьев с большими прорехами, так что в нём удерживались только бумажные деньги. Так состоялось моё знакомство с католицизмом.
Позже я узнала от духовника, что православным запрещено посещать инославные молитвенные собрания, исповедовалась в грехе по неведению и больше никогда не нарушала это Апостольское правило. А дружеские отношения с танзанийским революционером закончились весьма неожиданным образом. Я была уже знакома с моим будущим мужем, и однажды после воскресной литургии мы поехали с ним на почтамт, там я получала «до востребования» особо важные для меня письма. Зайдя в огромный зал, мы увидели в другом его конце Майкла-Мишу. Он тоже сразу увидел нас и закричал в своей обычной звучной манере: «Саша! (Так он называл всех незнакомых русских мужчин.) Она тебя обманет! Она должна была ехать в Танзанию делать революцию! Но она меня обманула! И тебя обманет!» К счастью, у моего жениха оказалось здоровое чувство юмора. Мы вместе посмеялись над этим эпизодом, а темнокожий католик, которому я, конечно же, никогда ничего не обещала, вообще перестал с той минуты со мной здороваться.
В Духовной академии был дружный коллектив прихожан, поддерживающих друг друга. Меня приняли в его члены после очередного происшествия. Я выбрала для себя храм академии из-за прекрасного хора и превосходных проповедников. Но было и ещё одно обстоятельство. Храм был тёплый, низкий — обычный зал, расположенный на втором этаже. А на первом, прямо у входа, находилась раздевалка, разделённая на две части: в одной висела одежда семинаристов и преподавателей, а в другой оставляли свои пальто прихожане. И хотя у входа дежурила работница семинарии, номерков она не выдавала — все раздевались и одевались сами. На зимних каникулах моя бабушка Тамара перешила на меня своё новое, шикарное по тем временам пальто из фиолетового драпа с норковым воротником. Вернувшись в Питер, я тут же отправилась в нём на вечернюю службу в семинарию. А когда собралась уходить, оказалось, что моё пальто ушло раньше меня. На его месте висела какая-то древняя кацавейка. Прихожане ахали, сочувствовали, но что было делать? Натянув кацавейку, я собралась домой, и тут ко мне подошла женщина и предложила подарить свою старенькую шубу. Мы отправились к ней домой, и вот я уже подружилась со всей её семьёй — почти взрослой дочерью и маленьким сыном. Шуба пришлась мне впору, а у меня появились друзья, которых я стала навещать во все праздники. Елена Дмитриевна познакомила меня со своим дядей Фёдором Ефимовичем и его сыном Алексеем, аспирантом физмата ЛГУ, а также с другими своими многочисленными родственниками. Это было интеллигентное и хорошо воцерковлённое семейство: их предки были церковными старостами, а кто-то из рода даже и архиереем. Алексей иногда приглашал меня в театры и на концерты, но держался,
