В маленькой подвесной витринке стояла коллекция жадеитовых фигурок – розовых, зеленовато-серых, кремовых.
– Они тебе нравятся?
– Да. Они чудесны. Мечта любого коллекционера. Он был приятно удивлен. Почему-то именно это очередное доказательство того, что Ильза – натура тонко чувствующая, доставило ему особое удовольствие. Наверное, потому что в этом отношении она непохожа на него – в ней совсем не было инстинкта коллекционера.
– Если бы я обставляла квартиру, Пол, я бы купила роскошную кровать с пуховыми перинами, стулья, письменный стол, обеденный стол, книжные полки и ничего больше. Ну, может, еще бумажные тарелки, – добавила она.
– И жила бы как в израильском кибуце.
– О, я знаю, многие говорят, что смогли бы жить в таких условиях, но на самом деле они бы долго не выдержали.
– Думаю, ты бы выдержала.
– А ты нет.
– Ты права. Я не хочу жить в кибуце – ни в Израиле, ни в другом месте. Но зато я знаю, как доставать для них деньги, – закончил он с некоторым вызовом.
– Дорогой, я не сомневаюсь в этом. И я знаю, что ты сделал гораздо больше, чем признаешь.
Это было правдой. О некоторых вещах Пол и сейчас не хотел ни с кем говорить. Он вспомнил тот тяжелый период в 1948 году, когда буквально через несколько часов после создания государства Израиль арабы напали на него со всех сторон. Положение было отчаянным, и израильтяне так остро нуждались в оружии, что средства, какими его можно было достать в тот момент, не имели значения, даже если для этого ему пришлось вступить в контакт с гангстерскими бандами Нью-Йорка. Ни до, ни после Пол не имел дела с подобными людьми и не прибегал к подобным средствам, однако… разве сам Рузвельт не оправдал гангстера и не направил его в Италию спасать жизни американцев в период вторжения?
Ильза поднесла к губам кофейную чашку и через край посмотрела на Пола.
– Да, сегодня был чудесный день. Скажи, почему ты не рассказал Мег о своей дочери? Ты же доверяешь ей.
– Не знаю. Думаю… мои родители были еще живы, когда это случилось. – Он поколебался. – Ну, и Мариан. Я спрятал это внутри себя. О такого рода вещах лучше вообще никому не рассказывать.
Высокие часы щелкнули и гулко пробили свое «бом». Минуту-другую оба молчали, потом Ильза спросила.
– Пол, что ты скрываешь от меня? Он озадаченно посмотрел на нее.
– Скрываю? Ничего.
– Нет, скрываешь. Ты сам не свой весь день.
– О чем ты? Для меня это был счастливый день.
– Внешне – да. Но внутренне ты все время находился в напряжении.
Он попытался отшутиться.
– Так вы видите, что у меня внутри, доктор? Без флюороскопа?
– В общем-то да, вижу. Я умею угадывать твои мысли. Тебя тревожит что-то, связанное с Айрис.
Ему показалось, что часы вдруг ускорили свой ход, словно стараясь попасть в ритм с участившимся биением его сердца.
– Расскажи мне. Меня-то тебе нечего стыдиться. Но это не стыд, это – нежелание высказать даже Ильзе свои самые давнишние, самые сокровенные, самые глубокие желания. И, может, еще страх надоесть ей. Да… Многие годы назад, когда все его друзья готовились стать, либо уже стали отцами, он часто воображал себя в окружении сыновей – двух или трех крепких мальчиков в блейзерах и школьных фуражках… Но его мечтам не суждено было осуществиться. У него одна-единственная дочь, к тому же непризнанная. Незнакомка. Он мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз за все это время ему удалось хотя бы взглянуть на нее. В памяти остался умный взгляд темных глаз и довольно приятный голос. И это все.
– Айрис так странно на меня смотрела, когда я разговаривал с ее матерью, – выпалил он. – Я подумал, не выдал ли себя чем-нибудь – выражением лица, поведением. Хотя я и уверен, что держался безукоризненно. Но она смотрела на меня с неприязнью. Я не мог ошибиться. Я видел это собственными глазами. Неприязнь.
Ильза не стала утешать или разубеждать его. Большинство на ее месте сказали бы: «Не может быть, ты ошибаешься, тебе это показалось, с какой стати ей испытывать к тебе неприязнь?» Она, как всегда, осталась реалисткой, и он был благодарен ей за то, что она ему поверила.
– Иной раз совершенно незнакомый человек вызывает у нас безотчетную неприязнь, разве не так? – сказала женщина.
Она была права. Как ни больно это признавать, но, скорее всего, так оно и было. Он потряс головой, как пловец, который, вынырнув на поверхность, стряхивает с себя капли воды.
– За обедом, – ровным голосом возобновил Пол свою исповедь, – у меня состоялся интересный разговор с ее мужем. Он из Вены. Тебе он бы понравился. У вас много общего.
– Вена слишком далеко от Мюнхена, для того чтобы между нами было много общего, если ты это имеешь в виду.
– Я имел в виду, что вы оба приехали из Европы, гитлеровской Европы. Мы немного поговорили об экономике. Видишь ли, меня представили банкиром, и Штерн сказал, что ему нужен совет, что-то о вложении капитала. Сказал, что ничего не смыслит в финансах. Большинство хороших врачей такие. У них просто не хватает времени, да ты сама это лучше знаешь.
На лице Ильзы появилось недовольное выражение, и Пол вынужден был спросить, в чем дело.
– Хорошо, я скажу тебе. Не следовало ходить на этот обед. Да, когда мы обсуждали это, я сказала, что понимаю твое волнение, твое желание взглянуть на дочь. Но я ошиблась. Ты слишком глубоко увязаешь во всем этом, и это не принесет пользы ни тебе, ни другим. Теперь ты хочешь поддерживать отношения с ее мужем. Я просто не верю своим ушам.
– Ради Бога, Ильза, это же сугубо деловой контакт.
– Это не просто деловой контакт, и ты это знаешь. С каких это пор человек с твоим положением предлагает свои услуги клиентам, как какой-нибудь агент по торговле ценными бумагами? Это смехотворно, Пол. – Она говорила тихо, но убедительно. – Не звони ему, Пол. Пусть думает, что ты забыл. Пол как-то вдруг отрезвел.
– Наверное, ты права, – вынужден был признать он.
– Я знаю, что права.
Он уставился куда-то в глубину комнаты. Среди притаившихся там теней промелькнули медно-рыжие волосы и молочно-белая кожа. Тряхнув головой, он встал.
– Кейти уехала к племяннику. Я отпустил ее на весь конец недели. Оставайся у меня. Ты никогда не оставалась.
– Ты правда не хочешь пойти ко мне?
– Нет. Не ты одна умеешь читать чужие мысли. Я тоже могу читать твои. В моем доме ты чувствуешь себя неуютно. А этого не должно быть, потому что в один прекрасный день ты будешь жить в нем. Поэтому тебе лучше начать привыкать прямо сейчас.
– Он слишком великолепен. Это пугает.
– Ничего он не великолепен. Это мой дом. Пойдем.
В конце холла находились две двери, расположенные одна напротив другой. Одна дверь была открыта, и свет из холла освещал бело-розовую комнату, в которой стояла сдвоенная кровать с грудой подушек в отделанных кружевом наволочках. Украшенный цветочным орнаментом туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме в стиле рококо стоял между окнами, на которых колыхались легкие занавески с изящным рисунком.
