Назарка доволен. Кругом так хорошо, все рады ему. Только не слышно тягучего мычания коровы и по утрам уже не пахнет навозом и парным молоком. А так все осталось по-старому.
— Назарка! — послышался голос матери. — Обед отцу отнесешь?
— Конечно! — охотно согласился тот.
— Он около пашни жерди рубит.
Назарка взял старый, задымленный котелок с жидкой болтушкой из муки и заболони[15], в которой плавало несколько кусков зайчатины, половину сухой ячменной лепешки и, кликнув Пранчика, пошел. Больная рука у него действовала хорошо, как и раньше, и лишь два розовых рубца напоминали о ранении. К счастью, пуля не задела кости.
Еле заметная узкая тропинка причудливо извивалась под могучими обомшелыми деревьями. Мох, густо унизавший нижние, отмершие ветви, свисал длинными растрепанными косами. Под вековыми сводами тайги царил сырой полумрак. Даже в жаркие летние дни здесь было прохладно. Вершины деревьев сомкнулись и ловили живительные солнечные лучи высоко вверху, не оставляя земле ничего. Пахло застоявшейся прелью. Ноги бесшумно ступали по опавшей лиственничной хвое.
Пранчик бежал впереди, свернув хвост калачиком. Иногда он останавливался и смотрел на молодого хозяина умными, понятливыми глазами, словно говорил: «Все ладно будет, Назарка!»
Мальчик осторожно нес похлебку, широко открытыми глазами смотрел по сторонам, шмыгал носом, останавливался и, прислушиваясь, вспоминал дорогу к пашне. Через несколько минут до его слуха донеслись слабые удары. Вскоре он уже явственно различил отдаленный стук топора, повторяющийся через равные промежутки. Назарка прибавил шагу. Деревья расступились. Открылся небольшой, овальной формы алас. Кусочком слюды на нем сверкало озерко, обрамленное с одного бока пожелтевшими камышами. На другой стороне аласа Назарка увидел отца. Его худое тело, точно маятник, равномерно поднималось и опускалось. На минуту Назарка остановился, долго смотрел на отца. Степан рубил. Из-под топора широкими полосами, поблескивая на солнце, летели щепки. Удары следовали один за другим часто, резко. Подрубаемое деревцо вздрагивало, словно ему было нестерпимо больно. Затем покорно повалилось на землю.
Здесь было крохотное поле Никифоровых, на котором отец весной высевал ячмень. Урожай собирали старательно, каждый колосок срезали ножом. Потом мать сушила колоски перед камельком и вышелушивала из них зерна.
Пранчик, стоявший неподвижно, с громким, заливистым лаем побежал вперед. Назарка припустил за ним. Услышав лай, отец обернулся, устало разогнул спину, смахнул с бровей нависший крупными каплями пот. Голова его была повязана платком.
— Тятя! — издалека закричал Назарка. — Скоро зима. Мне ружье дашь? Белки, поди, много будет...
— Ладно, Назар, — уныло ответил отец и, размахнувшись, изо всей силы всадил топор в пенек.
Не повернулся язык сказать, что не будет ни свинца, ни пороху. Самому даже не верилось. Ведь его считали опытным, удачливым охотником. Люди полагали, что дедушка Байанай благоволит к нему... Степан предчувствовал надвигающуюся беду — голод, бескормицу, хворь. И казалось, ничем ее не отвратишь.
Всю жизнь рушились планы так же легко, как ложится под косой-горбушей скошенная трава. Всю жизнь он был виноват, и только виноват. А тойон всегда оказывался прав: на его стороне был закон — жестокий и неумолимый. Нет пороху и дроби. Но в груди Степана все же теплилась слабая надежда, что Уйбаан смилостивится и одолжит припасы, хотя он и знал, что слово у тойона как камень, особенно когда просят в долг. Сказал — не даст, значит, не даст... Может, схитрить, шепнуть Уйбаану, будто он знает, где поселилась черно-бурая лисица с белым пятном на груди? За такую шкурку торговцы заплатили бы щедро. Только вряд ли Уйбаан поверит.
— Тятя! — вновь пристал к отцу Назарка. — Меня белковать возьмешь?
Степан потускневшим взглядом посмотрел на сына, неопределенно мотнул головой. Что он мог ему ответить?
От отца Назарка направился напрямик к своему другу Таппыю, который жил на третьем аласе. Но по дороге Пранчик вспугнул бурундука и, то яростно подвывая, то заливаясь лаем, начал его преследовать. Назарку захватил охотничий азарт, и он помчался за удирающей добычей. Перед глазами мелькала полосатая шкурка проворного зверька. Назарка так увлекся затянувшимся преследованием, что ни на что не обращал внимания. Пранчик требовательно подавал голос, призывая охотника. Не заметил Назарка, как тайгу окутали молочно-синие сумерки, не обратил внимания, что бежит совсем в другом направлении; когда он остановился, тяжело дыша, с подбитым бурундуком в руках, его окружала однообразно молчаливая тайга. Темнота наваливалась плотней. Назарка растерянно огляделся и никак не мог сообразить, куда же ему идти.
Что делать? Он пошел наугад, к угасающей стороне горизонта...
Старый Степан с заходом солнца вернулся в юрту. В камельке ярко полыхал огонь. Трескучие искры, растянув за собой дымные стежки, светлячками рассыпались по земляному полу. Назарки не было. Сутки о нем не вспоминали. Обычное дело: ребят знакомых повстречал и остался у них ночевать. Но вот миновали сутки — Назарки нет. Пошли вторые. Степан успел нарубить около пашни немало жердей, уложил их аккуратными рядками. В тот вечер пораньше заявился домой. Назарки все не было.
Марина, мать, забеспокоилась: где же ему быть? Куда он мог запропаститься? Навестила ближних соседей. Там ее сына даже не видели. Разве дальше куда отправился? Предупредил бы...
А Назарка брел. Надежда сменялась приступами отчаяния, затем опять появлялась надежда. Так продолжалось до вечера. Он долго петлял вокруг незнакомого озера, потом угодил в кочковатое болото и едва вылез из него. Передохнув немного, снова пустился в путь. С запада небо загромождали темные лохматые тучи. Когда исчезла последняя яркая полоска дня, по вершинам высоких лиственниц пронесся первый гудящий вой. Издалека нарастал дробный шум дождя. Тайга притаилась, стала зловещей. На время наступила оцепенелая тишина.
Назарка, свернувшись комочком, притих под раскидистой елью. Пранчик устроился рядом с ним и спрятал морду под пушистый хвост. Назарка сунул ноющие от усталости и холода ноги под собаку. Стало немного теплее. Вдруг Пранчик вскочил, закрутился на месте и радостно, с подвыванием, залаял.
— Тише, Пранчик! — зашептал испуганно подросток и обнял собаку, зажимая ей пасть.
Ему показалось, что сейчас лес оживет. Со всех сторон поползут косматые, страшные чудовища, протянут свои когтистые лапы, разинут клыкастые огнедышащие пасти и проглотят его... Ведь лес густо заселен безобразными свирепыми абаассами[16].
