Читаем без скачивания Черное и серебро - Паоло Джордано

Тот, кто, стоя на улице, увидел бы в окне профиль синьоры А., вряд ли разобрал бы, мужчина это или женщина. Худоба стерла в ней все женское, на лысой и словно ссохшейся голове она носит ночную шапочку цвета зеленой мяты (во время третьей химии у нее внезапно выпали все волосы), она уже привыкла ходить в темных брюках и свитере, которые висят на ней тюремной робой. Она и ощущает себя как в тюрьме. Ложащийся тонким слоем мягкий снег – зрелище, которое всегда ее очаровывало, теперь кажется непреодолимым рвом вокруг тюрьмы.

Из-за непогоды она оказалась заперта дома на две недели. Муж Джульетты дважды приносил ей продукты – стандартный набор, совсем не то, что купила бы она сама. Люди, которые заботятся о нас, редко делают это так, как хотелось бы нам, но грех жаловаться: это и так немало. Пока он задает ей предсказуемые вопросы, у него с сапог сползает снег и медленно тает на полу в прихожей – неглубокая лужица, которую она даже не вытрет.

Все визиты этим исчерпываются. До ее одинокого убежища трудно добраться. Рак, ее злейший враг, теперь стал ее единственным спутником. Впрочем, ей нет дела ни до чего, кроме календаря лечения, по которому она отсчитывает дни, недели и месяцы. Теперь она может проваляться большую часть дня в постели, подремывая, с включенным телевизором: там цветущие барышни рассказывают о своих многочисленных женихах – и это ей, всю жизнь хранившей верность единственному мужчине. Синьора А. их не осуждает, но и не завидует. Они принадлежат к новой расе, они с другой планеты, их приключения ее не волнуют.

Правда заключается в том, что ПЭТ и вторая компьютерная осевая томография показали, что лечение полностью провалилось. Опухоль выросла на три миллиметра в диаметре, словно яд распространился в организме синьоры А. повсюду, кроме того места, куда он должен был попасть. Она пожертвовала волосами, потеряла тринадцать килограммов веса, страдала от рвоты – все бесполезно. Врач-онколог, наблюдавшая ее с самого начала, сообщив результаты, не выразила никакого сочувствия, она никогда не выражает сочувствия – синьора А. научилась ценить эту черту характера, хотя поначалу ее это ранило. Доктор ведет себя с тевтонской холодностью, как военный стратег, – холодность соответствует ее густым и кудрявым волосам цвета меди. Она не в состоянии думать об эмоциональных последствиях всякого известия, которое сообщает пациенту, иначе ее собственное настроение – притом, что у нее три десятка пациентов, находящихся между жизнью и смертью, – менялось бы с космической скоростью. «Но есть и положительная сторона, – прибавляет она, – пока что новых метастазов не появилось. Опухоль словно… заморозили».

Нора присутствовала при этом разговоре, она настояла на том, что будет сопровождать синьору А., – видно, догадывалась, что дело плохо. Позднее она рассказала мне, как врач использовала подходящую погоде метафору, чтобы соврать Бабетте. Когда синьора А. вышла умыть заплаканное лицо, Нора спросила:

«Сколько ей осталось?»

Доктор вздохнула, показав, что не любит подобные вопросы: когда речь идет о раке, рано или поздно кто-то всегда стремится узнать точную дату, перечеркнув тем самым все усилия врача, – в данном случае таким человеком оказалась Нора.

«Полгода. Наверное».

Теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что онколог была чересчур сурова и не учла невероятную жизненную силу синьоры А.: она недооценила ее почти на пятьдесят процентов.

На пятнадцатый день снежного заточения синьора А. просыпается от такой острой боли в ладони, что хочется кричать. Вызывает неотложку. Соседи видят в окно, как машина «скорой помощи» скользит на крутом подъеме, как она освещает мигающими синим и оранжевым огнями снежное покрывало, а потом они видят, как закутанную в термическое одеяло синьору А. завозят на носилках в машину.

После этого она больше не сядет в свой голубой ФИАТ-600. Конец эмансипации. Достаточно один раз сдаться, чтобы потом не осталось смелости: теперь от одной мысли, что ей нужно вести машину, пусть даже трехколесную, одновременно управлять рулем, педалями, переключать скорости и следить в зеркале за сотней других транспортных средств, которые ее обгоняют или едут навстречу, она испытывает ужас, словно все эти действия, до недавнего времени составлявшие одно целое, теперь распались на части. Машина простоит неподвижно до конца зимы, аккумулятор будет постепенно разряжаться до тех пор, пока одна из кузин (не знаю, которая) не заберет машину – отдать внуку или продать.

Синьора А. заполняет заявление с просьбой обеспечить ей транспорт для проезда в больницу и обратно домой. На мгновенно полученном положительном ответе написано «бессрочная инвалидность» и прилагательное «тяжелая» – она будет долго жаловаться на эти формулировки, в том числе мне. События еще не успели произойти, а те слова уже ранили ее, причем куда больнее.

Наверное, приблизительно в это время я завел разговор о синьоре А. со своим психотерапевтом. Слушая меня, он нетерпеливо постукивал левой ногой и курил больше обычного. В другой раз он произнес фразу, которая тогда показалась мне пустой и жестокой: «Истории всех раковых больных похожи друг на друга».

Мы обсудили, могут ли обстоятельства смерти хотя бы отчасти отражать то, как человек прожил жизнь. Разве синьора А. заслужила то, что с ней происходит, хоть отчасти навлекла беду на себя? Мне кажется, именно эта мысль не давала ей покоя: наказание казалось ей совершенно несправедливым.

Один мой дедушка был редким скаредой, он разучился любить задолго до того, как у него началась деменция, он был таким злым, что из-за него я возненавидел пожилых людей и старость как таковую – я не мог в этом признаться, но отвергал старость, пока синьора А. со своей невероятной самоотверженностью не помогла мне измениться, – так вот, для деда упасть с приставленной к вишне лестницы и мучительно умирать целую ночь, лежа на земле, под дождем, когда рядом никого не было, – достойный конец. Но за что расплачивалась синьора А.? И если имело смысл искать связь между тем, как человек умирает, и тем, чего он не сделал в жизни, какой конец ждет меня?

Психотерапевт, обычно с энтузиазмом воспринимающий мои попытки найти связь между явлениями, холодно остановил меня:

– Между смертями нет большой разницы, почти все просто перестают дышать. – Он выпрямился в кресле, которое было ему тесновато, словно собираясь с силами. – Ну, хватит о домработнице. Поговорим лучше о вашей жене.

– О Норе? Зачем?

Страшила

Если бы не талант жены вести телефонные беседы, если бы не героическое упорство, с которым она каждую неделю обзванивает подруг и знакомых, посвящая каждой ровно столько времени и внимания, сколько та заслуживает, после весны мы бы почти ничего не знали о синьоре А. Если бы не Нора и не ее телефонная преданность, за последние годы много чего бы не произошло, например, мы бы с ней не влюбились.

Я был нетерпеливым юношей и не выдерживал телефонные разговоры, длившиеся дольше считанных минут: я был неразговорчив, замкнут и передо мной обычно лежало нечто, что отвлекало внимание, – как правило, страница с заметками. Друзьям было об этом известно, да и сами они были запрограммированы так же, поэтому мы в основном обменивались короткими сообщениями или писали мейлы в несколько строк, за которые к тому же не надо было платить. В двадцать лет я заработал сомнительную репутацию, дурно поступив с однокурсницей, которая сохла по мне и которая мне тоже нравилась. Она звонила мне каждый день без особых причин – как говорила она, поболтать. Однажды я собрался с духом и попросил больше меня не беспокоить, потому что, в отличие от нее, у меня имелись дела поважнее: может, нам удобнее видеться в университете или встречаться специально? Не могла бы она сделать одолжение и отложить все, что собиралась мне рассказать, до завтрашней перемены?

Нора сумела все изменить. Я проводил за телефонными разговорами с ней столько времени, что у меня даже закралось сомнение – страшное, пугающее, сомнение, что происходит нечто неслыханное: со мной, с ней, с нами обоими. Где бы и с кем бы я ни находился, я всегда мог улучить время, чтобы поговорить с ней, без лишних церемоний оставив других людей и дела. После каждого звонка я проверял, сколько минут он длился, и сам удивлялся тому, что не испытывал ни малейших угрызений совести – наоборот, умирал от желания снова набрать ее номер. В памяти всплывают картины того, как я хожу по кругу, разглядывая свои ноги, и слушаю Нору и ее паузы, а прижатое к трубке ухо греется, ладонь постепенно влажнеет от пота. Она до сих пор подшучивает надо мной, вспоминая, каким я был до нашего знакомства, и, наверное, будет подшучивать всю жизнь: «Как вспомню, где я тебя откопала, в какой дыре ты прятался – испуганный, напряженный, в компании своих кварков!» – Вероятно, для меня влюбленность будет всегда похожа на ощущение, что меня выкурили из звериной норы.