Он стал великолепным поваром, посещая – среди прочих дворцовых служб – и кухню, где колдовали кондитеры и куда его влекла детская страсть к лакомствам. Десятилетним мальчиком он, как свидетельствуют современники, собственноручно приготовил молочный суп для герцогини де Гиз. Это было начало, за которым последовали куда более сложные блюда, все ему оказалось под силу: любые виды варенья, миндальное молоко, оладьи, пирожки, марципаны, яблочные и айвовые пироги… А уж в выпечке омлетов ему просто не было равных! Из его фирменных блюд можно еще назвать испанскую олья-подриду из мяса с овощами, а гипокрас – тонизирующий напиток из сладкого вина с добавлением корицы – получался у короля куда ароматнее и вкуснее, чем у других поваров. И наконец, будет не лишним добавить, хотя это и не относится собственно к кухне, что матушка короля, Мария Медичи, обучила его искусству составления тонких духов.
Тратя таким образом большую часть дня на всякого рода легкомысленные занятия, Людовик XIII вовсе не находил времени исполнять те свои королевские обязанности, которые почитал излишними или ненужными. Так, к примеру, нельзя сказать, чтобы он на самом деле управлял своим Двором. А Двор между тем существовал, и входило в него несметное множество принцев, герцогов, высших должностных лиц при короле (коннетабль, канцлер и так далее), сеньоров высокого полета, знатных дам и барышень. Так и видишь, как все они толпятся утром в Большом зале Лувра, как собираются после обеда и вечерами в прихожей апартаментов королевы и в ее кабинете… И покидают королевский дворец лишь для того, чтобы поесть.
Какой образ жизни вели придворные? Если верить моралистам и сатирикам, жизнь их была самой что ни на есть праздной и монотонной. В литературе того времени дается яркая картина смехотворного времяпрепровождения придворных, написанная более чем ядовитыми красками. Так, некий господин Овре утверждает, что главные занятия всей этой знати состояли в следующем, и только в следующем:
«Плясать на балах, насмешничать, молоть всякий вздор…
Не снимать ни сапог, ни плащей, чуть ли не спать в них…
Бить копытом, как боевой конь, когда его чистят скребком…
Ходить, как дон Родриго, и мурлыкать себе под нос
Мотивчики Гедрона, врать напропалую и скрытничать».
А Брюскамбиль, комедиант «Бургундского отеля» и «вития» труппы, со своей стороны, признавался в том, что рисует для приходящей на спектакли народной аудитории нелицеприятный портрет «этих хамелеонов, этих нос-поветру-держащих, этих лизоблюдов», какими являются придворные. Они лучше сдохнут, чем чем-нибудь займутся, говорил он, они день и ночь «подобно журавлям, стоят на одной ноге»[26] в прихожей Его Величества или же, поскольку «от такой позы на ногах прибавится куда больше мозолей, чем каролюсов[27] в кошельке», так и укладываются на буфет, будучи не в силах преодолеть усталость. Обычно они болтают без остановки, обмениваясь с такими же бездельниками, как они сами, последними сплетнями и слухами. Если же Его Величество вдруг чего прикажет, они зычно оглашают этот приказ, и он летит вдоль коридоров Лувра, а если Его Величество соизволит лишь чуть раздвинуть губы в рассеянной улыбке, даже и не представляя, что развеселило государя, они «разевают пасти и принимаются хохотать вчетверо громче, чем смеялся бы нормальный человек».
Другие насмешники тех времен считали, что этот «осиный рой придворных» не имел, находясь ежедневно поблизости от царствующей особы, иных задач, кроме как бессмысленно кудахтать, раскланиваться направо-налево, по всякому поводу, кстати и некстати поддакивать более знатным, чем они сами, персонам и жевать зернышки аниса, чтобы поражать затем женщин, перед которыми они распускали павлиньи хвосты, сладковатой свежестью своего дыхания.
Такими казались обывателю придворные в эпоху короля Людовика XIII и, вполне вероятно, когда не шла война, а значит, им не приходилось щедро проливать свою кровь на государевой службе, своей линией поведения, манерами, привычками они подтверждали справедливость не только саркастических выпадов своих хулителей, но и сыпавшиеся как из рога изобилия каламбуры Брюскамбиля, предлагавшего, в частности, использовать этих расслабленных бездельников для колонизации Канады. И действительно – о чем тут спорить? – единственным занятием придворных была абсолютная праздность; первая их забота состояла в том, чтобы показаться на люди, вторая и главная – в том, чтобы увидеть короля, иными словами – припасть к источнику милостей и почестей, остановив на себе благосклонный взгляд Его Величества.
Но ведь показаться при Дворе, то есть создать у всех окружающих впечатление, что ты – человек с изысканными манерами, – задача не из легких! Для того чтобы успешно решить ее, требовалось во всем следовать властительнице Моде, доводя свои туалеты до совершенства, ориентируясь на ее прихоти, а порой – по возможности – и обгоняя ее и внося собственный вклад в ее развитие. Тот, кто не соблюдал требований моды, кто относился к ним пренебрежительно, позволяя себе появляться на глазах у дам в ином виде, чем «разукрашенным, как церковный ковчег», быстро терял свою репутацию при Дворе, становился изгоем в «галантном королевстве», получал кличку «деревенщины» или «плута». На таких указывали пальцем, над такими смеялись…
Диктуемая при Дворе кучкой дотошных в этом деле щеголей и отрядом портных и торговцев тканями с буйным воображением, мода была столь же нестабильна, сколь и время, в которое она существовала. Сегодня все одевались на испанский лад, завтра – чуть ли не на манер бразильских индейцев тупи-гуарани. Капризам моды подчинялись не только костюмы, но и лица. Еще вчера дворянин хвастался своими усами с угрожающе торчащими к небу, как у идальго, кончиками, выставлял напоказ бороду в виде «утиного хвоста», чуть не лопатой, а нынче, глядишь, мода предписывает ему заплести первые косичками, носившими название «cadenette»[28], a вторую – сократить до размеров крошечной эспаньолки. А другой, которому его черты всегда казались облагороженными, стоило надеть крахмальные брыжи в оборочку, вынужден был срочно заменять их манишкой с галстуком, если не хотел прослыть «провинциальным увальнем».
Что ни сезон, а то и по нескольку раз за сезон, мода превращала костюм с иголочки в устаревшую до неприличия тряпку. Ткани, фасоны, размеры и отделка обновлялись со страшной скоростью. Камзолы носят короткие? Мода их удлиняет. Широкие? Она повелевает им стать уже. Мода непрерывно трансформирует обшлага, округляет только что прямоугольные баски или, к примеру, заменяет кружевную отделку вышивкой либо прорезным узором. Штанам, которые были по-швейцарски облегающими, она приказывает превратиться в складчатые буфы, еще и присборенные сверху, еще и украшенные то огромными пуговицами, то позументом. Под самовластным диктатом моды короткие, едва прикрывающие зад накидки уступают место длинным плащам, окаймленным либо золотой бахромой, либо лентой из тафты. В один прекрасный день мода заставила своих ярых приверженцев украсить и без того сложный наряд ароматизированными наплечниками из замши, подбитой саше с благовониями, отчего рыцари этой прекрасной дамы превратились в ходячие курительные плошки. В другой раз она нацепила на них ладрины (ladrines)[29]- странного вида накидки-капюшоны длиной до подмышек[30]. А какое разнообразие перчаток она предлагала! Каждый сезон – свое: то они короткие, то с раструбами, то алого бархата, то зеленые шелковые, то – вытянутые на пол-локтя вверх по предплечью и заканчивающиеся там разметавшейся по руке золотой бахромой…
А что сказать о головных уборах, кроме того, что хорошо, если они сохраняли свои очертания в пределах одного утра! Капризная мода последовательно вынуждала менять «албанские» («a l'Albanaise»), то есть напоминающие горшок для масла, на плоские с широкими полями, те – на круглые с узкими полями, токи чередовались с тюрбанами, украшениями служили когда шнурки из крученой шелковой нити, когда ленты, а когда перья цапли, прикрепленные «значками» («enseignes») с бриллиантами. В середине царствования Людовика XIII мода отдавала предпочтение мужским шляпам на испанский манер, так называемым шляпам «hors d'escalade»[31], прозванным насмешниками «шляпами для рогоносцев» или «шляпами для дураков»: высокими, с заостренной тульей, с широченными полями, «затененными» колоссальных размеров плюмажем – не меньшим, чем в ту пору можно было увидеть на лбу нагруженного мула. Такие шляпы служили франту, который не снимал их ни днем, ни ночью, одновременно и зонтиком, и головным убором.
Разумеется, владычице-моде мужского костюма было мало: в не меньшей, если не большей степени, она распространяла свой диктат и на наряды записных придворных кокеток. Судя по гравюрам, их изображавшим, а также по стихам и прозе, над ними подтрунивавшими, женские костюмы того времени были настолько же роскошны, насколько и неудобны, тяжелы на вес, да и попросту не слишком красивы. Только представьте себе, каково это: носить новомодный, сменивший только что бывший последним криком «ошейник с брыжами», воротник, изготовленный из накрахмаленных кружев в пять этажей, стесняющий движения шеи и головы, не позволяющий ей даже чуть-чуть откинуться назад. Только представьте себе, каково носить на себе корсаж из тафты или тяжелого узорчатого дамаста, с проложенными между многими слоями ткани корсетными костями или пластинками, с декольте «от плеч до пупка», открывающим временами (какая приятная неожиданность!) взорам «одержимых любовью» волнующее зрелище «то и дело подпрыгивающих сисек»; наконец, только представьте себе, каково это: ходить в надетых одно поверх другого трех платьях, которые, ко всему прочему, при помощи раздутых донельзя фижм чуть ли не втрое увеличивают объем бедер…
