— Ты тут целую философию развела, оперируешь вселенскими понятиями, а на самом деле все гораздо проще — твой любимый профессор просто злобный эгоист. Поэтому до сих пор и не женат.
— Вообще-то злобные эгоисты тоже имеют право на счастье, — заметила Таня. — Он же не виноват, что такой уродился.
— А женщина виновата? Чем жить с таким занудой, лучше сразу повеситься.
«Ну и повесься!» — злобно пожелал Миллер. А он-то думал, что, несмотря на ненависть к нему как к штатной единице, его жениховский рейтинг остается в коллективе высоким. До этого момента он был убежден, что любая сотрудница, получив от него предложение руки и сердца, ответит моментальным согласием.
— Он может быть очень счастлив в браке, — заступилась Таня. — Знаете же, один любит, другой позволяет себя любить. Позволять себя любить — это тоже дорогого стоит. Понять, как сильно тебя любят, принять чужую любовь и ответить на нее благодарностью — пожалуй, это даже труднее, чем любить самому. Обычно как бывает? Если человек влюбляется в нас, мы сразу же начинаем считать его своей собственностью и относимся к нему хуже, чем к верной собаке. Чем самоотверженнее он любит, тем сильнее мы презираем его, беззастенчиво пользуясь его услугами, а сами сохнем по какому-нибудь красавчику, который нас и знать не хочет. Мало у кого хватает мужества сказать: вот человек, для которого я — центр Вселенной. Спасибо ему, что он выбрал меня из всего остального человечества, что я — самый главный человек в его жизни. Я — обыкновенная женщина, стала для него чудом.
— Как поэтично! — фыркнула Ирина Анатольевна.
— Зато правда! — отрезала Таня. — Меня этому мама учила. Она выходила за отца без любви, он взял ее буквально измором, но я никогда не встречала более счастливой пары. Она вовремя поняла, что нужно быть благодарной за любовь.
Разговор плавно перетек на темы, не имеющие прямого отношения к Миллеру, и он осторожно поднялся на третий этаж, чтобы окольным путем пробраться к себе в кабинет. Встречаться с кошмарными тетками ему совершенно не хотелось.
Вернувшись в каморку, он вымыл лицо холодной водой, посмотрел в зеркало и строго сказал себе: «Любовь умерла!» Поймал себя на том, что у него появляется привычка разговаривать со своим отражением — верный признак полного одиночества, и расстроился окончательно.
«Надо же, чуть было не женился на сентиментальной дуре, которая верит книжным представлениям о любви, а на досуге размышляет о философских аспектах романа «Мастер и Маргарита». Причем размышления эти дают очень скудный результат! Вот нахалка, она еще пытается анализировать мою личность! Ни черта не зная обо мне, опираясь на сплетни глупых баб. Вылепила из меня героя слюнявого женского романа. Нет, такого бреда я давно уже не слышал!»
На душе было тошно. Миллер открыл шкаф, мечтая найти там что-нибудь успокоительное.
— Прошла любовь, завяли помидоры, сандальи жмут, и нам не по пути! — продекламировал он вслух, убедившись, что коварный Криворучко стащил у него все запасы.
«Значит, она записала меня в бесчувственные личности! А сама, надо понимать, крупный спец по любви! Господи, спасибо, что ты сделал меня невольным свидетелем этой душераздирающей беседы! Какого бы я свалял дурака, если бы сделал предложение! Эта экзальтированная особа тут же решила бы, что безмерно меня любит, и я должен был бы каждую минуту ценить ее чувства и благодарить за них. В мою любовь она бы никогда не поверила, потому что ей удобнее считать меня холодным и мрачным типом».
Тут обнаружилось, что у него кончились и сигареты. Он вспомнил о сотовом.
— Чесноков, это звонок другу. Можете зайти ко мне с парочкой сигарет?
— Не вопрос.
Миллер сел за стол, для солидности раскрыв перед собой диссертацию, требующую отзыва, и стал ждать.
«А вдруг она права? Ведь если бы я любил ее по-настоящему, то любил бы и ее бредовые высказывания. По сути, она не сказала обо мне ничего обидного. Просто начиталась сентиментальных романов, дурочка. Но дурочки, как и злобные эгоисты, тоже имеют право на счастье».
— А я гостя привел, — радостно объявил Чесноков, появляясь в дверях.
— Я вообще-то только сигареты просил… — Но, увидев вошедшего, Миллер заулыбался, поднялся из-за стола и вышел ему навстречу.
— Человек страдал возле вашего прежнего кабинета, — пояснил Стас, вынимая из кармана пачку «Петра I».
— Я уж испугался, шутка ли, целый этаж исчез с лица земли! — Яша Розенберг расцеловал Миллера в обе щеки. — А ты вот где окопался. Если бы не молодой человек, я бы до сих пор там торчал.
— Коммерческая медицина пожирает нас, бескорыстных врачей и ученых. Впрочем, прости, я забыл, что ты у нас представитель именно коммерческой медицины. Не прими на свой счет.
— Не приму, — улыбнулся Розенберг, доставая из кармана трубку и дорогую табакерку. Брошенные рядом с пачкой «Петра», они наглядно продемонстрировали преимущества частного капитала.
* * *
Услышав «Яша Розенберг», можно представить себе томного юношу с длинными черными волосами и скрипкой в руках, но данный Яша Розенберг никак не соответствовал этому имиджу. Невысокий, крепкий, стриженный почти под ноль, когда-то он учился на одном курсе с Миллером.
Старший ребенок из многодетной деревенской семьи, Яша жил в общежитии и одновременно с учебой пахал на двух работах, чтобы прокормиться самому и помочь родителям. Он был единственным однокурсником, с которым Миллера связывало подобие дружбы. Оба не могли участвовать в студенческих развлечениях и не имели ни времени, ни денег, чтобы ухаживать за девушками. Можно сказать, два одиночества пытались поддерживать друг друга. Чтобы сумасшедшая мать и маленькая сестра Миллера не оставались одни, когда Миллер дежурил, Яша ночевал у него. За это Миллер кормил его домашними обедами собственного приготовления и давал списывать пропущенные Розенбергом лекции. Когда Яша попал в больницу с гепатитом, Миллер возил ему диетические продукты, а Розенберг, в свою очередь, несколько раз забирал Олю, сестру Миллера, на лето в деревню, утверждая, что его мать просто не заметит среди своего многочисленного потомства еще одного ребенка. Эти поездки были для Оли настоящим благом, тощий бледный ребенок возвращался в сентябре крепкой девицей с румянцем во всю щеку. Правда, потом Миллеру приходилось отучать ее от использования матерных слов.
Оба знали, что всегда готовы прийти друг другу на помощь, но никогда не откровенничали. Наверное, Розенберг делал бы для Миллера гораздо больше, но тот, не желая оказаться в долгу, просил о помощи только в крайних случаях.
