Читаем без скачивания Мемуары сластолюбца - Джон Клеланд

Наступил долгожданный день нашего отъезда в Лондон, которого я почти не знал – если не считать кратковременных наездов в детстве, никак не способствовавших постижению того, что зовется столицей. Нынче я имел твердое намерение окунуться с головой в его стихию и добраться до сердцевины.

Без тени сожаления простился я с нашим роскошным особняком, рассудив, что деревня хороша для домашнего скота и угрюмых личностей, сознательно стремящихся к ее невинным радостям. Не воздавал я прощальной хвалы зеленым лесам, благоухающим полянам, поросшим мхом фонтанам, журчанию рек, что катят свои воды по извилистым руслам, естественным гротам и водопадам – словом, всему набору деревенских сокровищ, воспетых в многочисленных пасторалях и по которым часто вздыхают либо те, кто искренне к ним привязан, либо не знающие их так, как я, но кого они якобы неудержимо влекут к себе. Что до меня, то в ту пору деревня казалась мне последним местом на земле, где я желал бы встретить – разумеется, как можно позже – надвигающуюся старость, разве что деревенский воздух был бы предписан мне по медицинским показаниям в том почтенном возрасте, когда бурление страстей улеглось, а богатый жизненный опыт делает человека наиболее пригодным к утонченным радостям интеллектуального общения.

Часть вторая

Мой торжественный дебют в столице Британской империи состоялся в середине осени. В полном соответствии с модой, предписывающей периодически испытывать отвращение к однообразию деревенской жизни, к началу сезона весь свет устремился в Лондон, соскучившись по таким благам цивилизации, как театры и пышные приемы.

Моя наипервейшая задача по приезде в Лондон была связана с незабываемой Лидией, однако предпринятое расследование не увенчалось успехом: мне так и не удалось напасть на след или хотя бы узнать ее настоящее имя. Тем не менее досада не умалила моей гордости по поводу столь необычайного приключения. Грусть, вызванная новым разочарованием, побудила меня искать спасения в утехах света, поэтому я с головой окунулся во все развлечения, какие только большой город может предоставить молодому человеку моего возраста, происхождения и богатства. Образ Лидии по-прежнему царил в глубине моей души, но на поверхности уже замелькали изменчивые отражения изящных фигур, излучавших блеск и веселье, призывая и меня сию же минуту вздохнуть полной грудью и изведать наслаждение, а может быть, даже некое подобие страсти.

В Лондоне между моими четырьмя опекунами состоялось что-то вроде совещания, где решался вопрос: не следует ли мне отправиться за границу?

Один, граф Т., настаивал на том, чтобы я не терял даром времени и таким образом завершил свое превращение в образцового джентльмена. Его главный и единственный аргумент сводился к тому, что, когда сын герцога имярек достиг моего возраста, отец сразу же отправил его в путешествие. Но он не смог ответить на вопрос, что именно тот вынес из этого путешествия.

Второй опекун, мистер Пламби, сидевший рядом с его светлостью, добавил – с чрезвычайно важным видом, – что нет ничего полезнее для молодого человека, чем заграничное турне: он, мол, вынес это из собственного опыта. В каком-то смысле это было правдой, потому что хотя он ни разу не бывал дальше Берберийского побережья, однако в бытность свою помощником богатого купца из Триполи заложил фундамент будущего громадного состояния.

Третий опекун, сэр Томас Кингворд, – возможно, просто одержимый духом противоречия и раздраженный тем, что ему первому пришла в голову эта идея, – категорически возражал против такой поездки, не без основания утверждая, что путешествие имеет смысл, только если к нему должным образом подготовиться, заранее изучив страну назначения: ее обычаи, политическое устройство, обстановку и психологию жителей. В противном случае мои суждения, скорее всего, будут скороспелыми, а впечатления – поверхностными, как у тех прекрасных молодых джентльменов, которых ему довелось встречать и которые произвели на него, скорее, тягостное впечатление, так как все, что они усвоили, это грубые туземные развлечения, не вполне уместные в наших условиях.

Четвертый, сэр Поль Плайант, присоединился к его мнению – не столько потому, что был с ним согласен, сколько по той причине, что оно было высказано последним. А так как мнения разделились поровну, решать пришлось леди Беллинджер, которая, ни минуты не колеблясь, выступила за то, чтобы я остался в Англии. Могу поклясться, что она ни за какие сокровища не согласилась бы выпустить меня из своего поля зрения, особенно если речь шла о кровожадных католических странах, которые она, как добрая протестантка, почитала рассадником всех зол и прибежищем разврата.

Закрепившись, по крайней мере на данном этапе, в Лондоне, я принял твердое решение взять от столичной жизни все, что только можно. К счастью для себя, я с детских лет питал неистребимое отвращение к азартным играм, о чем ни разу не имел повода пожалеть. Обо мне уже шла молва как о человеке, который, несмотря на несовершеннолетний возраст, благодаря тетушкиной щедрости и потворству опекунов, не привык считать деньги. За мной неотвязно следовали толпы прихлебателей всех сортов: от лорда Уискема до красавчика Хеджа, чья карьера началась с гинеи, пожалованной ему по ошибке вместо полупенни джентльменом, выходившим из игорного дома, за то, что он показал ему дорогу. Хедж тотчас прокутил эти деньги в том же самом игорном доме в обществе некоей феи, которая была им настолько очарована, что не пожелала расставаться и увезла его в своей колеснице.

Итак, на меня смотрели, как на птенца, в первый раз вылетевшего из гнезда и падкого на всевозможные развлечения. Все капканы, все приманки, все мыльные пузыри большого света явились на моем пути. Но если эта "золотая" молодежь, эти мелкопоместные дворянчики причинили другим столько же вреда, сколько мне, можно утверждать, что всеобщий ажиотаж делает им слишком большую честь и что люди, попадающие к ним на крючок, заслуживают своей участи. Потому что, сколь бы ни было ничтожно мое знание света, вся эта мишура в виде запряженных гнедыми экипажей, обитых золотом будуаров и прочей показной роскоши, необходимой для их профессии, не произвела на меня ни малейшего впечатления: сквозь поддельный блеск явственно проступало мурло шулера. Даже их непоколебимое самодовольство, снисходительные ухмылочки и приторная услужливость, которая не столько очаровывает, сколько вызывает желание плюнуть им в физиономию, – все это имело не больше отношения к подлинному аристократизму, чем маска – к человеческому лицу. Короче говоря, сколько бы эти презренные негодяи, движимые корыстными побуждениями, ни напускали на себя честный, благородный вид, им никого не удавалось провести – кроме самих себя.

Надежно защищенный от их влияния броней из стойкого презрения к азартным играм, в которых я видел пошлейший способ убить время, я сохранил ясный ум и проницательность. Мне были очевидны – в силу интуиции – их пустота и коварство. Самолюбие мое было задето тем, что они приняли меня за деревенского простофилю, сделав своей мишенью, и я даже не попытался смягчить свой, довольно резкий, отпор, незамедлительно дав им понять, что вижу их насквозь.

Но, если они и не преуспели ни в чем другом, им все же удалось несколько отравить мне радости столичной жизни, которыми я надеялся насладиться в полной мере; открыто унизив этих негодяев, я не вполне рассчитал. Эти ничтожества было не так-то легко смутить. Видя, что добыча ускользает у них из рук, они не испытывали ничего, кроме сожаления и разочарования, но уж никак не раскаяния. Подумаешь, одна овца избежала стрижки – найдутся другие!

Я мог бы еще много распространяться на эту тему, но, боюсь, это будет воспринято как желание потешить свое самолюбие, чья жалкая радость в том и состоит, чтобы оправдывать одни свои слабости отсутствием других. Считая, что волокитство, судя по первому опыту, приносит гораздо больше удовольствия, чем все прочие забавы, я с головой ушел в это занятие. Увлекаясь всеми и ни одной не любя, поскольку сердце мое было навечно отдано Лидии, я не искал ничего другого, как только утоления жажды, естественной для моего возраста и темперамента.

Прожив некоторое время в столице и успев пройти через множество утомительных светских церемониалов, я наконец-то был предоставлен самому себе и естественному образу жизни.

Из всех обычаев света ни один не вызывает у меня такого изумления и отвращения, как обмен так называемыми визитами вежливости. Ну в самом деле, есть ли на свете более нелепая процедура: когда дамы, ненавидящие друг друга – и не без основания, – разыгрывают бессмысленную комедию, подолгу выстаивая друг у друга на крыльце с одним-единственным желанием, чтобы хозяйки не оказалось дома!

Бедная леди Фезервейт! Ну разве мог бы я без смеха вспоминать ее отчаяние, если бы не считал, что этим окажу ей слишком много чести? Эта отъявленная лицемерка и бездельница однажды составила список из тридцати шести приятельниц, которым она задолжала визит и среди которых ни одной не было до нее решительно никакого дела, причем каждая с превеликим удовольствием послала бы ей расписку об уплате долга.