Ее решение умереть проистекало из чувства долга перед мужем (а не от страстной любви к нему) и сообразовывалось с бытовавшим в те времена представлением о семье, хотя ясно, что Алкестида храбрая, добрая и любящая жена. Она любила Адмета — и не стала бы умирать вместо него, если бы не любила, — но сцена смерти показывает, главным образом, ее разочарование в браке: она сожалела о своем непродуманном обещании, данном Адмету в первую брачную ночь.
В V веке до нашей эры в афинской общественной жизни женщины целиком зависели от мужчин, и поэтому Адмет принял жертву жены как само собой разумеющееся. Сложившуюся ситуацию Еврипид оценивал в трагедии как с мужской, так и с женской точки зрения. Мнение мужчин выражает хор местных старцев, сочувствующих Адмету, попавшему в тяжелое положение, а мнение женщин выражает рабыня, но суждение это быстро изглаживается из памяти.
Как только Алкестида умерла, в доме Адмета появляется Геракл, и Адмету приходится скрывать свое горе, чтобы оказать гостю радушный прием. Но когда он остается с глазу на глаз с отцом, то с возмущением обвиняет его:
…КогдаНад головой висела смерть моею,Ты не пришел, старик, ты пожалелОстатком дней пожертвовать. Зачем жеНад юностью, загубленной тобою,Теперь приходишь плакать? ОбличенПеред людьми достаточно, едва лиТы даже был моим отцом, старик.О, средь мужей запятнан ты навекиБездушием отныне. ОсушитьСвой кубок и жалеть последней капли,Чтобы спасти родного сына… Да,Вы с матерью дозволили спокойноЧужой жене вас заменить. Так пустьОтца и мать в ней хороню сегодня.
Ферет отвергает обвинения сына:
…Слова ж твои ребячьиМеня задеть не могут. Я родилИ воспитал тебя, чтоб дом отцовскийТебе отдать, а вовсе не затем,Чтоб выкупать тебя у смерти жизнью.Обычая между отцовских яТакого не припомню и как эллинВсегда считал, что, счастлив кто иль нет, —Такой удел его. Мой долг исполнен:Над многими ты царь, твои поляУмножились. Отцовское оставлюЯ полностью Адмету. Чем, скажи,Обижен ты? Чего лишил тебя я?Просил ли я, чтобы ты заменой былМне в доме том бессолнечном? Нимало.И ты меня о том же не проси.
Тебя ль учить мне, впрочем? За негоВ борьбе с судьбой Адмет, ожесточившись,Не пощадил жены… Но как же онКлянет мою, своей не видя, трусость,Во цвете лет женою побежден.Придумано отлично… хоть и вовсеНе умирай, сменяя верных жен…И у тебя других хватает духаЗа то, в чем сам виновен, упрекать.Молчи, дитя: жизнелюбивы все мы.
Тем временем Геракл, несмотря на радушный прием, замечает, что все домочадцы опечалены и, узнав причину их горя, решает изменить ситуацию.
Адмет искренне страдает из-за смерти жены, но все же, хотя, на его взгляд, Алкестида «лучшая из женщин», даже она не стоит мужчины, и он больше жалеет себя, чем ее.
Он говорит:
Почившая счастливей,Чем муж ее. Что солнце? Что Аид?Уж никогда и никакое гореАлкесты не коснется: от заботСвободная, она приемлет славуВеликую. А что дала АдметуТакой ценой им купленная жизнь?Вот я сейчас ступлю за эти двери…И кто же мне навстречу выйдет? КтоМне на привет ответит? А куда же,Коль не домой, идти?
После того как хор старцев поет о неизбежности смерти, неожиданно появляется Геракл вместе со статной женщиной, покрытой длинным покрывалом. Он заявляет, что получил эту женщину в качестве приза за победу в состязании атлетов, и просит Адмета оставить ее тут. Адмет возражает, мотивируя тем, что дал жене слово больше никогда не жениться. Тогда Геракл снимаетсженщины покрывало, и перед Адметом предстает Алкестида, которую, как выясняется, Геракл отбил у Танатоса (Смерти), подкараулив ее у могилы Алкестиды, когда Танатос пришел за ней. На радостях Адмет устраивает празднество с танцами.
Определение сути цивилизации
Мифы о Прометее и Пандоре в изложении Гесиода не так просты, как может показаться на первый взгляд; если их осмыслить, станет ясно, что в них говорится о составляющих жизни греков в те времена.
Оперируя событиями, случившимися в Меконе, Гесиод называл три таких составляющих: технологию (огонь и развитие ремесел с его обретением), религию (жертвоприношения) и жизненные невзгоды (по мифу, вызванные Пандорой) — болезни, старость, семейные неурядицы.
В центре повествования Гесиода — огонь, необходимый людям для развития различных ремесел, приготовления пищи и жертвоприношений, а принесение жертв, с одной стороны, является обыкновенным дележом с многочисленными богами, а с другой стороны — возможностью, проявив смекалку и хитрость, их обделить и тем самым противостоять миру богов, чтобы принести пользу людям.
Греки обычно считали принесение жертв богам, огонь и брачные отношения основными атрибутами цивилизованной жизни — атрибутами, не существовавшими в те времена, когда люди жили, как звери, и не присущими жизни варваров, их современников, живших за пределами известного мира. Таким образом, Гесиод давал характеристику человечеству, которое живет под эгидой Зевса. Каким образом оно физически появилось, для Гесиода менее важно: он определяет цивилизацию как взаимодействие религии и культуры.
Посмертная жизнь Прометея
Совсем иное толкование мифа о Прометее приводит Зигмунд Фрейд, который в своих работах нередко упоминает героев греческих мифов. Миф о Прометее — один из немногих, подвергнутых Фрейдом специфическому анализу. По мнению Фрейда, результаты этого анализа очевидны: огонь — символ либидо; полый тростник, в котором Прометей принес людям огонь, — символ фаллоса, а печень Прометея, которую клюет орел Зевса, — символ кастрации.
Фрейд интересуется, за что так сурово наказан герой, давший человечеству огонь, а с ним и возможность технического прогресса. В интерпретации Фрейда, миф базируется на действиях реальных людей: огонь мог быть сохранен, если бы «естественный» мужской инстинкт мочиться на огонь (что Фрейд подтверждает психоанализом) был подавлен, и потому Прометей, по мнению аналитика, явился законодателем, запретившим людям отправлять таким образом естественную потребность.
Запрет вызвал двойственную реакцию: люди хотели иметь огонь, но возмущались подавлением либидо и потому стали инициаторами наказания Прометея. Для Фрейда символизм мифа — в инверсии огня и воды: Прометей дает людям огонь, но запрещает его заливать; полый тростник содержит огонь, но пенис, отождествляющийся с этим хранилищем, содержит воду.
В действиях Геракла, убивающего орла, чтобы положить конец наказанию Прометея, Фрейд видит инверсию инверсии: Геракл нарушает закон, но избавляет Прометея, используя свою воду, чтобы погасить опасный огонь[24]. Таким образом, амбивалентная природа Прометея компенсируется амбивалентными деяниями Геракла.
Один из критиков анализа Фрейдом мифа о Прометее заметил, что этот анализ имел бы значительно больший вес, если бы «естественная потребность» мужчин мочиться на огонь распространялась бы и на наши сомнения.
Культ Прометея, даровавшего огонь человечеству, долгое время существовал в древних Афинах. В его честь ежегодно проходили празднества, во время которых устраивался бег с факелами, зажженными от жертвенника Прометею.
В более поздние времена роль благодетеля человечества, пострадавшего за народ, перешла к Иисусу Христу. Смешивая языческие и христианские представления, отцы христианской церкви считали страдания Прометея символом крестных мук, а римский богослов Тертуллиан, рассуждая о распятом Христе, называл его «истинным Прометеем».
С другой стороны, Эмиль Бурноф, директор французской школы в Афинах, отличавшийся антисемитскими взглядами и пытавшийся доказать, что христианство имеет не семитские, а арийские корни, в конце XIX столетия опубликовал работу «Религиоведение», в которой утверждал, что христианский крест произошел от свастики. Тем самым он подхватил суждение Генриха Шлимана, откопавшего Трою, который, глядя на один из найденных артефактов, сказал, что «с первого взгляда узнал его», ибо он схож со свастикой, фигурирующей на откопанных им в Германии доисторических горшках, и потому свидетельствует о том, что троянцы принадлежали к арийской расе. Бурноф утверждал, что предмет, найденный в Трое Шлиманом, представлял собой два куска дерева, которые вначале, положенные крест-накрест, находились на жертвеннике арийцев, а затем стали служить для добывания огня трением, связав таким образом свастику с Прометеем, чье мученичество предшествовало крестным мукам Христа. Бурноф писал: «Когда евреи предали Иисуса смерти, он был распят на кресте, стародавнем арийском символе».
