Императорский поезд прибыл из Петербурга на харьковский вокзал в одиннадцать часов утра. Весь путь он столицы занял намного больше чем обычно — мало того что от Брянска пришлось двигаться кружным путем из-за размытой дороги так еще и ехали со скоростью не больше чем сорок верст в час…
Само собой эти люди дули на воду — как бывает всегда после катастроф — есть в этом что то от языческого суеверия — как у предков Рюриковичей что крестили извлеченный из могил прах предков-язычников… Поезд это называли — неофициально — Особым. Всего четыре вагона — конвойный, кухонный — где обитала прислуга, и два пассажирских. В одном прибыли аж два великих князя с немногочисленной свитой. В другом — со столь же скромной свитой Вдовствующая государыня Мария Федоровна. На вокзале они все сели в закрытые кареты и под охраной полуэскадрона кавалергардов двинулись к «Временной Резиденции Его Императорскаго Величества, Государя Императора Николая Александровича». Горожане не обратили особого внимания на кортеж — они привыкли что охраняемые повозки — не говоря уже о ландо с чиновниками и верховых фельдъегерях появляются на их улицах почти ежедневно. Поговаривали даже — уж невесть откуда возник сей слух — что Харьков официально станет если не первой то второй столицей — раз уж беспомощный монарх никак не может покинуть его без риска для жизни. Были и более мрачные слухи — добавлявшие седых волос жандармам и военным. Что де «нигилисты» бежавшие за границу собрали особую «Когорту обреченных», которая в некий урочный час тайно прибыв в Харьков атакует бывшее губернаторское жилище неся на себе адские машины. Что польские заговорщики поклялись истребить все августейшее семейство, и первым — несчастного царя-калеку, для чего думают пустить на его убежище воздушный шар с большим разрывным снарядом в корзине… Ну и тому подобный вздор который однако надо было проверять…
Так или иначе — но кавалькада благополучно добралась до цели. Крыльцо, прихожая, вестибюль, коридор — обычный дом шестидесятых годов. Запахи — ладана — видимо недавно служил священник; каких то неуловимых — неразличимых лекарств, и кухни, вперемешку с запахом сапожной ваксы и выделанной кожи — так пахнет дворцовая кордегардия…
Словно стараясь оттянуть неизбежное (хотя именно так и было — но как признаться самой себе в этом?) Мария Федоровна — и вошла в одно из помещений — наугад..
В узком двухпросветном зале второго этажа царил сонный полумрак. На диванах расселись караульные с подсмены, вскочившие при ее появлении.
На столе в глубокой фаянсовой миске румянились творожники с изюмом. На столе — севрюжья икра в запотевшей стеклянной вазе, свежий каравай, и изрядный кусок хлебной ветчины, укутанный в мокрую льняную салфетку. Но конвойцы еще к трапезе не приступили — словно находясь в вялой полудремоте.
Она покинула помещение не отреагировав на приветствие.
Зато внизу, в кухне первого этажа было довольно оживлённо.
Вместо обычных дворцовых поваров — солидных и пожилых здесь ловко управлялся худощавый, юркий малый лет тридцати в красной рубахе и с короткой белой курткой поверх нее. Колпак ему заменяла белая косынка. Это и был знаменитый ныне на всю Россию Мирон Гурьевич Глотов — которому как раз недавно дали почти забытый придворный чин метрдотеля — между прочим двенадцатого класса по Табели о рангах. (Глотов сам и относил еду царю).
Ему помогали два поваренка и немолодая дородная тетка — серое платье и белый двусторонний немецкий фартук с кружевной оторочкой. Это была бывшая вице-губернаторская кухарка Марья Васильевна — царский повар взял ее в помощницы ибо у её прежнего хозяина имелись геморрой и желудочные колики — и она хорошо готовила блюда для недужных… Сейчас на подносе стоял второй завтрак для государя.
Каша — рисовая сваренная на свежем козьем молоке. Куринный бульон — крепкий и осветленный стерляжьими отжимками. Клюквенный морс в высоком стакане… При появлении вдовствующей царицы мундкохи[5] истово поклонились — но та лишь принюхавшись к блюдам и оставшись видимо довольна качеством, покинула храм Кулины.[6]
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Поднявшись по парадной лестницы и пройдя за выстроившихся уже кавалергардов, Мария Федоровна наконец — то вошла в покои государя. Повелительный жест — и немолодая сиделка вспорхнула с низенькой табуретки и исчезла за дверью.
…Полумрак из за задернутых тяжелых штор, запах лекарств и все того же ладана, измученное лицо монарха на подушке. Мягкая бородка обрамляла ставшее почти иконописным лицо.
Мария Федоровна еле удержала слезы при виде сына…
Исхудавший, кости проступившие под обтянувшей лицо бледной кожей… Он всегда был такой жизнерадостный, улыбчивый…
— День добрый, матушка! — негромко приветствовал он гостью.
— Сын мой, — начала Мария Федоровна даже не присев.
Она едва ли ни всю дорогу обдумывала как начнет этот разговор но сейчас поняла — рубить нужно сразу и без долгих околичностей — ибо перед лицом всего что случилось перед лицом своего страдающего ребенка все экивоки и политесы будут не просто излишни но тошнотворны.
— Сын мой… Обращаюсь к вам и как к сыну и как государю — и к русскому человеку… Обращаюсь к вам как мать и как государыня всероссийская…
Это мой долг и как матери и как члена правящей династии. Затем последовала пауза с минуту наверное.
— Вы должны сложить с себя императорский сан, — выговорила твердо и спокойно Мария Федоровна. Мне тяжело это говорить… Видит Бог если бы я могла что-то сделать чтобы изменить случившееся…
Она не стала произносить вслух те мысли что посещали ее без малого всякий раз когда она видела старшего сына. Что предпочла бы погибнуть в тот день вместе с возлюбленным супругом — лишь бы ее старший сын и наследник престола был бы здрав и цел.
— Но как бы то ни было Ники вы стали императором не имея возможности им быть, — продолжила она. И значит — единственное то вы можете сделать ко благу России — это отречься в пользу брата. О том вас прошу как мать — и как императрица. У царствующих особ есть свои долги и обязанности — и первейшая — служение державе.
Бледное исхудалое лицо монарха вдруг озарила грустная и какая то по-особому светлая улыбка.
— Матушка, — вам не нужно было это говорить мне. Это я должно был сказать вам об этом первым. Не зря видать я родился в день Иова-многострадального… Быть по сему, — произнес после паузы Николай.
Пусть все подготовят к завтрашнему дню — я не знаю право как положено для отречения…
Бумаги, свидетели — наверное архиепископ должен присутствовать…
— Да конечно — сын мой, — произнесла Мария Федоровна и торопливо вышла. Разрыдаться она себе позволила лишь в передней, буквально упав на руки подоспевшего Павла Александровича…
Сего дня ровно в полдень в присутствии Матери вдовствующей императрицы Марии Федоровны, великих князей Павла Александровича, Владимира Александровича и высокопреосвященного Амвросия, Архиепископа Харьковского и Ахтырского, Государь Император Николай Александрович отрёкся от престола в пользу Регента Цесаревича Великого князя Георгия Александровича. Цесаревич Великий князь Георгий Александрович был провозглашен Императором Георгием Александровичем…
«Биржевыя Въдомости» 13.V.89 МАНИФЕСТ
Об отречении Государя Императора Николая Александровича от престола Российского и о сложении с себя верховной власти Сообразуясь с советами приближенных Наших и заключениями врачебными, не в силах нести бремя государя всероссийского по недугу телесному, признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. В согласии с законом мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Георгию Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского. Призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновению царю и помощи ему в державном правлении и дальнейшем шествии державы по пути благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.
Подписал: Николай г. Харьков. 13 мая 1889 г.
